3-й поединок отборочного этапа ЛК-18

16 июня 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСК

 

 

Калибровка любовью

flocken

 

Эпизод 1. Реперная лингвоточка – Любовь

 

Не бросай меня! — он был бледен, словно бухгалтер после затяжной и долгой зимы. Руки дрожали, пальцы непроизвольно вцепились друг в друга, словно хотели спрятаться от внешнего мира. — Я пропаду без тебя! — он казался напуганным. —  Не хочу, чтобы ты уходила, не хочу! — Голос срывался. Шумный вдох напоминал всхлип. — Я люблю тебя! Люблю, понимаешь? Не бросай меня!

 

Мокко прокрутил запись назад. Она убирала со стола, он смотрел наэкран. Ещё назад. Она готовила обед, он читал. Ещё назад. Жара. Она в бюро, он на море, расслабленный взгляд, рядом книга. Ещё назад. Снова диалог.

 

— Как твои поиски? — она пристально смотрела ему в глаза. Он широко и обаятельно улыбнулся, — пишу резюме ещё, сейчас все равно не сезон пока. Подошел к ней, приобнял, — не беспокойся, я найду работу. Главное ведь, что мы вместе! Нам ведь все по силам, верно? Я люблю тебя, зая...

 

Затем Мокко погрузил руки в бледный свет холо, вызвал личный журнал, создал новый отчёт-дневник, и сделал в нем первую запись:

Я — Мокко из системы Пало. Выпускник столичного университета нижнего полушария. Один из лучших, поэтому и получил место практиканта в отделе прикладной ксенолингвистики Службы Ксено. Это моя первая полевая экспедиция. Бабушка всегда говорила: «Мокко, это просто обычная вежливость — когда пишешь о ком-то, то текст должен быть понятен тому, о ком ты пишешь. Это добавляет честности твоим словам и уважения предмету твоего высказывания».

Бабушка для меня — авторитет, поэтому я, Мокко, буду вежливым и честным, тем более когда пишу дневник. Ведь дневник — это прежде всего общение с самим собой. А честность вообще начинается с честности именно перед самим собой. Вот почему в моем дневнике этой экспедиции я буду стараться использовать местные единицы измерения и понятия, местный язык. Так лучше вживаешься в изучаемую языковую среду. Да и думать полезно будет тоже на местном, для хорошего отчета это важно.

Ну, и если уж совсем честно, и только для полноты отчетности, добавлю, что в лингволаборатории работает некая Лано, и она мне, кажется, нравится...

 

Эпизод 2. Реперная лингвоточка — Любовь

 

Пристальный взгляд пронзительно-чёрных глаз, уверенные интонации, широкие, но точные жесты. Господь любит тебя! Ты грешила, но Его любовь очищает тебя! Густой и пряный голос словно проникает сквозь кожу, её охватывает дрожь. Но это не трепет страха, это трепет понимания — она словно омывается этим чувством, от неё отлетает паутина неуверенности и постоянных волнений. Господь любит её! По настоящему — принимая со всеми недостатками и сомнениями… её любят, и любовь Его бесконечна, как безграничные звёздные дали.

 

Мокко вглядывался в позу священника и мягкую расслабленность лица женщины, и не мог понять. Любовь? Правда?

Наставником у Мокко — сам Дант. Ироничный, опытный, мягкий. И очень умный. Последний контур липара — именно его проект. Предполагают, и не без оснований, что точность маркировки и создания лингвокарт ксеноязыков с его помощью должна вырасти на треть.

Липар, или лингвистический параметризатор — чудо-машинка, которая в состоянии создать карту чувственных ощущений и абстрактных понятий любого известного на сегодня ксеноязыка на основе его сырых данных. Просто загрузите в него литературу изучаемой цивилизации за пару сотен лет, или миллионы часов холо, или двухмерного видео, если холо цивилизация ещё не освоила — и дайте поработать. Липар напрямую работает с инфосенсорикой корабля, который может запустить свои инфосборщики практически в любые информационные сети, главное — чтобы те работали либо на электромагнитном принципе, либо на квантовом, либо на нейрохимическом. На расшифровку интерфейса уходят примерно местные сутки. Потом — сбор данных, и за несколько дней получается специализированная нейросеть — синхронный переводчик, с унилингвы Пало на изучаемый язык. И обратно, разумеется.

Мокко исподтишка смотрит, как Дант, такой уверенный и спокойный, настраивает свою программу. Но Дант словно чувствует взгляд.

— Что, влюбился? — усмехается шеф, и Мокко краснеет.

Любит Дант его подкалывать, недавно прямо при Лано спросил его то же самое. Только уже про неё, уловив как Мокко украдкой кинул на ассистентку взгляд. Мокко легко смущается, а Дант не прочь этим воспользоваться. Лано ещё долго похихикивала после этого, глянет на Мокко, и отводит глаза, еле сдерживаясь, чтобы не прыснуть...

Но контур его — это, конечно, что-то! Контур Данта добавляет точности в соответствие языковых понятий конкретным ситуациям как в области чувств и ощущений, так и в области сложных абстрактно-этических представлений. Тогда автоматический переводчик становится заодно социогидом и психологом по особенностям местного общества. Но для этого ему нужны добавочные реперные лингвоточки.

 

Эпизод 3.  Реперная лингвоточка — Любовь

 

Дорогой костюм, часы ценой в автомобиль, сигара — хотя стоп, нет, это такой модный портативный вапоризатор сигарного формата. Все это — на своей яхте, на которой вовсю идет вечеринка. Ну разумеется. Друзья — миллионеры, потому что какой смысл в других? И, конечно же, Хелен — правильное притягательное лицо, пухлые губы, спортивная фигура и выдающиеся бедра, приковывающие взгляд. Вот что делают постоянный фитнес, безграничные возможности шопинга и личные тренера, массажисты и стилисты с обычной моделью из заштатного городка. Моя Хелен. Моя любовь. Смотрят друзья? Смо-о-о-отрят. Ещё бы. И облизываются, разумеется. Просто чудесно.  Хелен, детка, давай спустимся в каюту, лапочка, а то на меня что-то такое накатило. Мы быстро, — шепнул ей на ушко, — ты же у меня умелица, верно, любимая? И взгляды друзей в спину… Ему — приятно. Он — улыбается.

 

Сегодня Дант сказал: “Зрелость цивилизации определяется по зрелости взаимных ощущений её представителей.”

Мокко подумал, немного удивлённый, стараясь, чтобы это не сильно читалось на его лице:

— Конечно, наставник. Так и есть, наставник. Да и как же может быть иначе, если это затертая цитата из учебника второго курса, которую даже второкурсники уже наизусть знают, не говоря уже о выпускниках.

Однако затем пришёл черед Мокко говорить банальности.

— Что ты знаешь про лингвореперы? — спросил Дант.

И Мокко обрадовано затараторил. Во-первых, он действительно знал. А во-вторых, это был шанс немного проявить себя в присутствии, мнэ-э-э, остальных членов научной группы, чтобы те хихикали меньше, на Мокко глядя.

— Реперные лингвоточки — это понятия, по которым маркируется эмоциональная область каждого языка. Типичный триплет реперных лингвоточек — понятия Страх, Ненависть и Любовь. Эти понятия есть у любой разумной цивилизации, выходящей за пределы своей планеты. Пока без исключения. Безэмоциональных цивилизаций не бывает, потому что использовать эмоции — это ЭСС, эволюционно стабильная стратегия любого известного разумного вида. Каждая эмоция — это сильный ответ на уровне нейромедиаторов, позволяющий правильно реагировать на важную ситуацию. Например, что у гуманоидов Пало, что у местных гуманоидов страх вбрасывает… — и в этот момент Дант жестом остановил Мокко.

— Знаешь, — сказал он,- Я легко прощаю тебе твою влюбчивость, пока ты не теряешь любви к своему делу.

И тут он прав. Ксенолингвистику Мокко любил. Ксенолингвистика — это наше все! “Наше все” — вот ведь занятные у этих местных фразеологизмы!

— Хорошо, — добавил тогда Дант, очевидно довольный услышанным, — Самое важное ты усвоил. Теперь смотри, что делает мой контур.

Аккуратно ввел руки в поле холо и начал легонько шевелить пальцами — то там, то здесь.

— Он проверяет, — сказал Дант задумчиво, — вот здесь и вот здесь по вероятностной семантике слов, где раньше учитывался только возраст и социальный контекст, смотри, — он водил пальцами туда-сюда, показывая структуру контура, — теперь значимыми становятся также индивидуальный психопрофиль и история коммуникаций.

Он помолчал немного.

— Понимаешь, у всех есть своя история использования слов. Персонализированный словарь. У каждого слова фактически есть минимум три значения для каждой ситуации. Первое общепринятое, формально-словарное, второе — общеупотребительное, обычно отличающееся от первого, часто — значительно. И третье — индивидуальное, в которые субъект вкладывает свой личный оттенок, свои тоны и обертоны. Вот это-то последнее значение контур теперь и учитывает. Кроме того, он точнее считает весовые отношения первых двух значений, с учетом непарных корреляций. И сопровождающую мимику нормирует не только по общим для цивилизации мимическим базам, а ещё и по индивидуальным. То есть как конкретно именно изучаемый субьект выглядит, когда зол, расстроен, доволен и так далее. А во-о-от так, — пальцы Данта снова быстро зашевелились, но Мокко все же ещё успевал за ним, — контуром можно пользоваться. Берешь ситуацию, уже после базовой классификации, и ещё раз пропускаешь через контур, причем, видишь здесь? — с максимальной детализацией.

 

Эпизод 4.  Реперная лингвоточка – Любовь

 

— Ваш мальчик стукнул нашу Леночку по голове лопаткой!

— Ничего он не стукнул, это она просто так плачет! Потому что плакса!
— Стукнул, стукнул, вот и другие дети видели!

— Да врут они, ваши другие дети, просто они моему Сашеньке завидуют, потому что у него игрушки лучше, и врут поэтому!
— Ну как же, вот у неё в волосах песок из этой же лопатки!

— Да что вы мне рассказываете чушь всякую! Это она сама себе насыпала!

 

Дант намеренно медленно водил двумя пальцами по области промежуточной семантической карты ситуации, поднимая время от времени глаза на стоящего рядом Мокко, чтобы убедиться, что тот успевает.

— Смотри, первичная функция выдала в этой ситуации маркер “Любовь”. Любовь матери к её ребенку, и защита его “репутации” как следствие и выражение этой любви. А теперь активируем вот этот фильтр на субъект “мать”, и пропустим сцену ещё раз, теперь уже с контуром.

В объеме холо замелькали картинки обрабатываемых ситуаций, всего того написанного и сказанного субъектом, что было зафиксировано в их глобальной инфосети — как она там называлась? А, интернет, точно.

На фоне мелькания в объеме результатов стали рождаться, перемещаться и менять размер и цвет различные слова — пузыри. Слово Любовь ярко-красным плыло справа к центру, увеличиваясь в размере и наливаясь цветовой плотностью. Оно расталкивало другие слова помельче на своем пути, словно яркой кляксой на и без того цветной воде расползалось красное масло. Но затем откуда-то слева снизу проступил фиолетовым червячком текст подлиннее, вначале бледный и неплотный, а почти строго сверху — оранжевый пузырь, плотный с самого появления.

— Смотри, — говорил Дант, — вот как раз пошел тракт индивидуальной лексики проверяться, по годам, по годам, более раннее употребление, а вот наслаиваются более поздние оттенки.

Фиолетовое росло, наползало, наливалось плотностью, мешалось с оранжевым, словно жирные пятна, красное съёживалось и в итоге получалось что-то вроде деформированного абриса символа гармонии, как это на здешнем языке будет? Мокко задумался, и память услужливо звякнула в сознание двойным колокольчиком — Инь-Янь. Фиолетово-оранжевый Инь-Янь с прилипшей к нему красной каймой и хвостиками побочных цветов по периметру. Мелькание замедлилось, картинка стабилизировалась, начался обсчёт доверительных интервалов точности, и в финальном списке остались значения:

Материнский инстинкт — 36%

Эго — 24%

Любовь — 13%

Соперничество -11%

Далее мелким шли ещё строки, но уже с однозначными цифрами, все что ниже 10%.

— В итоге, — Дант распрямился, — у тебя получается не только ведущая эмоция и мотивация действия, а целый мотивационный профиль. Более точный. И любовь мы видим здесь проранжированной только на третью позицию. То есть она, конечно, присутствует, но — не первична. Видишь, как доверительный интервал повысился сразу? Считай, что ты одел на свой разум профессиональные очки толкового мотивационного профайлера. Вот, собственно, что делает мой контур. Он — что-то типа эмоционально-мотивационного микроскопа. Когда ты рассматриваешь ситуацию обычного взаимодействия разных личностей сквозь него, ты видишь её точнее, не так грубо как раньше. Видишь, чего на самом деле хотят участники, что на самом деле ими движет, что скрывается за их чувствами. Видишь их мотивацию.

Он посмотрел на Мокко и хитро улыбнулся.

— А вот на тебя, Мокко, я смотрю, и без всякого микроскопа вижу, что тебе уже не терпится побаловаться с этой игрушкой самому, верно? Ведь какой настоящий исследователь плохо видимого откажется от хорошего микроскопа, чтобы видеть лучше? Верно, никакой…

Я, Мокко, считаю себя настоящим исследователем. Идея захватила мое воображение — мотивационный микроскоп, это же круто! Сфера эмоционального была изучена в психологии Пало достаточно хорошо, и неплохо описывалась численно. Фактически, с контуром Данта эмоциональное поле дополнялось ещё и мотивационным. Даже для одного изучения горизонт невероятный открывается. А уж для применения тем более. Плюс их диалог наблюдала Лано. Наверное это тоже добавляло Мокко мотивации. Какие возможности открывались произвести впечатление!

Ведь липаром можно калибровать разные общепринятые терапии, а в идеале — даже составлять терапии индивидуальные, под конкретную психологическую коррекцию именно этого индивидуума. Которые подходят именно ему или ей, ммм? Как это местные говорят — как кулак в ведро, полное глаз. Какое-то странное устойчивое выражение. Мда… Стоп, нет! Какое ведро, какие глаза?? Там не так было. Там что-то с задницей ещё было. Естественная память подтормаживала, и потому Мокко медленно, как полагалось для активации имплантов, мысленно сформулировал вопрос, добавил туда специальный кодовый образ, и вживлённый линвплант услужливо подбросил в область осознанного правильные ответы. Точно, там было два высказывания, описывающие идеальную совместимость. Первое — “Подходит, как кулак в глаз”. Да, что-то похожее есть и на унилингве Пало. А второе — “Подходит, как задница и ведро”. Интересная аналогия! Не вполне ясная, может это у них вид спорта такой какой-нибудь? Надо будет уточнить позже.

Через пару часов Мокко уже неплохо ориентировался в интерфейсе контура и сообщил об этом Данту.

— Что делать дальше будешь? — в своей прямой манере поинтересовался Дант.

— Ну-у-у, — протянул Мокко, — проверю добавочным контуром уже оцененные предыдущие эпизоды для начала.

— Отлично!, — Дант кивнул, — играйся, не стесняйся, зайдешь расскажешь потом.

И он мягкими шагами направился к выходу.

Мокко, вспоминая, как это делал Дант, подтянул предыдущий эпизод, и начал повторную идентификацию, теперь уже с новым контуром.

 

Костюм, вечеринка, Хелен, друзья, яхта...

 

Доверительные интервалы хорошие, убедился он и перевёл взгляд на результат профайлера:

Тщеславие — 44%

Вожделение — 22%

Эго — 18%

Любовь — 14%

Интересно… а ещё…

 

Грех, очищающая любовь, дрожь, страх, понимание, звезды…

 

Религиозный экстаз — 29%

Любовь — 27%

Защищенность — 24%

Здесь ровнее все, да. Но ведущая мотивация — все же не любовь, хотя уже ближе.

Это у женщины. Интересно, а если перефокусировать на священника? Мокко поколдовал над параметрами и перезапустил классификатор ещё раз.

Контроль — 37%

Эго — 28%

Религиозный экстаз — 12%

Хм, занятно… Любовь даже не в первичном ряду… Интересно, что бы сказала на такое бабушка, человек верующий, и при этом специалист по ксенорелигиям? Что-то вроде “Между ищущей душой и небом, Мокко, посредник — почти всегда лишний”, наверное.

Идем дальше.

Бледные пальцы, дрожь, испуганный голос, я люблю, не бросай, книга, экран, не сезон, мы вместе, я люблю тебя, не бросай...

 

Зависимость/инфантилизм — 52%

Эго — 24%

Любовь — 13%

Мокко смотрел на результаты. А что если…

Встал, прошелся туда-сюда по лаборатории — мысли часто созревали лучше, когда он ходил. Налил себе бокал тоник-лара, отпил глоток, сел обратно и решительно сунул пальцы в холосферу.

Через 40 минут высунул. Глянул на забытый тоник, только сейчас осознав, что ещё испытывает жажду. Потом устало и довольно посмотрел на тестовую программу, улыбнулся, запустил её и с видом победителя поднял бокал. Программа должна была делать масс-тест нового контура. Набирать реперные точки по ведущей мотивации “Любовь”, вначале без нового контура, а потом прогонять ещё раз через новый. Так можно определить эффективность контура, статистику набрать. Дант будет доволен.

Прошёл час. Программа стала выдавала результаты более бойко. Первичный репер был всегда один — любовь, так Мокко настроил, но его интересовала коррекция контура. Как контур Данта определит ведущую мотивацию там, где стандартный подход видит любовь?

Что здесь? — ага, жалость. Да, вполне себе бывает. Ещё ситуация — коррекция контура — жестокость. Ещё — ревность. Зависимость. Контроль. Тупость — Мокко хмыкнул — это что ж за любовь такая, которая на поверку оказывается тупостью? Надо будет потом глянуть ситуацию точнее, интересно просто. Снова контроль. Жадность. Надежда — ну это понятно… Религиозный экстаз. Жертвенность. Поклонение. Слова выскакивали одно за другим. Ага! Вот есть — любовь! А вот ещё… Подтвержденных случаев, где любовь была ведущей мотивацией по мнению не только базовой версии липара, но и нового контура, было сравнительно немного, меньше 10%. Мокко проверил их содержимое — в основном это были ситуации любви родителей к детям и детей, чаще маленьких, к родителям.

Тут у Мокко возникла ещё одна идея. А если убрать из поиска историю личных высказываний, и оставить только словарное и обычное значение слов? Ведь тогда из оценки уходит личное, и остается общее, верно? Но остальные способности контура оставить. И если потом погонять тест программу подольше, и поставить фильтр на мотивацию “Любовь” высоко, скажем, процентов на 80? Постой! Тогда ведь должна получиться… Практически идеальная ситуация любви!

Точно! Получится то, что местная цивилизация, обобщая, считает Любовью. Осознавая это или нет. Со всеми её сопутствующими компонентами. Такая универсальная смесь религиозного преклонения, материнского инстинкта, безусловного принятия, зависимости, вожделения, неумения обойтись без и так далее. Интересно, что это будет? Страстное признание? Самопожертвование? Обладание? Мокко настроил новую конфигурацию, и запустил программу снова. Потом посмотрел текущие задачи — ничего срочного не было, информация по другим задачам собиралась некритичная, поэтому он перенаправил ресурсы всех каналов на липар. Пусть пару часов он поработает как следует, может, найдется все-таки алмаз в этой руде? Интересно, как оценит Дант такую ситуацию? А про то, что эта, без сомнения, блестящая идея, должна была весьма впечатлить Лано, Мокко не думал. Изо всех сил.

Поиск продолжался. Мокко тем временем думал, что вот, прикладные ксенолингвисты изучают чужие языки. Чужие то они чужие, хотя, может, и не совсем. В известном цивилизации Пало секторе галактики, а это, ни много ни мало, почти полторы тысячи светоциклов, было найдено 28 цивилизаций. Все 28 были гуманоидными. Согласно ведущей теории космобиологии Пало, существовали общие ДНК-фрагменты, типичные для генов всех без исключения найденных цивилизаций, хоть и в очень разной степени. Возможных объяснений было несколько. Одно из них говорило, например, о какой-то базовой працивилизации примерно полтора миллиарда циклов назад. Если это так, то что с ними случилось, что так щедро раскидало кусочки их ДНК по всей известной Пало Галактики, не оставив при этом никаких других артефактов? Несколько сверхновых подряд недалеко друг от друга? Прохождение через рукава другой галактики? Мокко задумался об этом, сознание пыталось представить себе эти миллиарды лет. Которые тянутся.., тянутся… так медленно, что он и не заметил, как задремал.

 

Проснулся Мокко оттого, что в рубке кто-то негромко переговаривался. Открыл глаза — Дант сидел за пультом и что-то просматривал, улыбаясь. В дверях стояла Лано.

— А вот и наш герой, — Дант иронично кивнул в сторону Мокко, глядя на лаборантку. Потом, также улыбаясь, посмотрел на Мокко.

— Что, идеальную формулу любви искал?

— Э-э-э-мм, смущённо протянул Мокко, усаживаясь поровнее, — Я просто подумал, что… если…

— Мысль интересная, — кивнул Дант, — хвалю! И у тебя даже есть улов. Совпадение по заданным тобой параметрам на 89%, — он многозначительно наклонил голову. — Это много! — глаза Данта расширились уважительно и одновременно удивленно. — Я как раз объяснял Лано твою идею, кстати.
— Э-э-э, и… что это? Поэзия, роман? — Дант слегка неоднозначно покачал головой. Близко, но не то? — Фильм, музыка? — Мокко сделал вторую попытку.

— Уже ближе, — ответил Дант и у Мокко появилось ощущение, что тот чуточку лукавит, — всего понемногу. — Посмотрим?

Дант повернулся к пульту, изображение заняло чуть не половину всей рубки — но не объемное, а плоское. Хоть цветное, и то хорошо. Потом полилась музыка — обещающая, торжественно-величественная, изображение стало меняться. Мокко успел заметить таймер. Минута. Минута!?? Как можно уложить совершенное понятие любви в минуту холо? Для Мокко это было совершенно непонятно. Он всмотрелся в видеоряд.

Взгляд молодой женщины, вначале рассеянный, вдруг теплеет и сквозь него проступает радость. Так мать смотрит на любимое дитя…

Страстный голос громким шепотом произносит:

 

Ты словно — продолжение меня, День без тебя — подобие лишь дня.

 

Пожилой мужчина возносит глаза вверх, руки его сложены ладонями друг к другу у его груди, на его лице — умиротворение и надежда.

 

Ты — как молитва и спасенья знак. Как быть мне без тебя? Никак!

 

Молодой юноша провожает нежным взглядом уходящую девушку, она оборачивается, её контур несколько размыт, но юноша тянется к нему, на его лице отражается желание и предвкушение, такое многообещающее.

 

Постой, любовь, ещё один лишь миг! Я к счастья вкусу просто не привык!

 

Музыка была красивая, но без помпезности. Не было в ней ни грусти, ни печали. Наоборот — жизнеутверждающая, она словно забирала с собой куда-то в несомненное счастье. У Мокко пошли мурашки по коже. От глубины ощущений, видеоряда, музыки и чарующих слов. Все это сплетается, словно в затаённой гармонии, захватывает его и тянет к чему-то большому, испускающему томные и нежные флюиды обещания, страсти и уверенного величия одновременно. Вон и Лано смотрит, приоткрыв губы, зрачки её расширены.

 

Ребёнок играет разноцветными игрушками, потом поднимает глаза — и они распахиваются навстречу чему-то бесконечно и неотделимо дорогому…

 

К тебе любовь рождается сама -Так, как за осенью рождается зима!

 

Защитник мужчина встает на пути, он словно заслоняет собой что-то, взгляд его патриотично суров и беспощаден — Не отдам, говорит этот взгляд, не пройдешь, костьми лягу — не пройдешь!

Ради тебя готов я даже в ад! Моя любовь! Мой сладкий....

 

И в этот момент экран заполняет гладкий и блестящий поток светло кофейного цвета, медленно и величественно заполняющий небольшой темно-кофейный шарик, и голос выдыхает:

— ШОКОЛАД

 

Появляется финальная надпись:

Швейцарский шоколад Линдт. Больше, чем любовь

 

Мокко недоуменно оглядывается на Данта. Тот еле сдерживается, чтобы не засмеяться в полный голос, поэтому весь безудержный смех достается его кажущимся безумными от этого глазам. Мокко чувствует волной поднимающийся стыд. Но эта волна словно растворяется, когда он переводит взгляд на Лано. Её такая концовка, по всей видимости, удивила меньше.

— Как ты думаешь, — задумчиво говорит она Мокко, подняв на него — да неужели! — прямо таки заинтересованный взгляд. — Наш корабельный синтезатор потянет воспроизвести эту штуку?

Земная любовь — она такая заразительная...

 

 

 

Князь

Влад Костромин

 

Жили мы довольно уединенно – деревня лежала в стороне от «большой» дороги, и гости у нас были редко. В основном приезжали наша двоюродная сестра Лариска и ее разговаривающая басом мамаша, Нина – старшая отцовская сестра. Иногда приезжал хвастливый и суетливый младший брат матери Петя, по кличке Муксун. Летом в паре километров от деревни останавливался со своей пасекой дядя отца – Шурик. Часто ему помогал наш троюродный брат Лешка. В первый год после того как мы переехали в новый дом, построенный специально для нас в большом яблоневом саду, заявился не званный гость.

Мой младший брат Пашка был с рождения зашуганным. Сначала врачи подозревали у него менингит, потом кучу болезней, потом за воспитание плотно взялась мать. После всего этого было не удивительно, что он боялся незнакомых людей и часто прятался под стол в прихожей, подслушивая разговоры матери с подругами. Благо, что скатерть, украденная отцом на прошлой работе в деревне Пеклихлебы, свисала почти до пола, надежно скрывая Пашку от чужих взглядов. Потом он вообще взял привычку внезапно выскакивать из-под стола или проползать под стульями, пугая разговаривающих.

Единственный его друг Шурик Моргуненок тоже был пареньком со странностями. Познакомились они когда Пашка, одетый в кепку с накладными кудрями, гулял по саду. После того как Моргуненок притащил из дома сала, они подружились.

Этот день начинался как обычно. Пашка в родительской комнате слушал пластинку Демиса Руссоса, спертую отцом в Москве. Я что-то паял. Вдруг проигрыватель замолк и в комнату ворвался брат.

– Там какая-то машина перед домом стоит ив ней какие-то люди! – выпалил он.

Незнакомая машина перед домом была событием редким. Я зашел в зал, выходящий окном на улицу. Перед штакетным забором стоял оранжевый КамАЗ. КамАЗов в нашем совхозе отродясь не было и ездили они в этих местах только несколько лет назад, когда брали из карьера песок для строительства дороги.

– Кто это? – раздался из-за спины голос брата.

– Не знаю, машина чужая.

Раздался звонок – кто-то стоял у калитки.

– Это за мной! – всполошился Пашка. Глаза его начали бешено метаться за толстыми стеклами очков.

– Может к бате приехали?

– Нет, это за мной!!!

Опять раздался звонок.

– Я пойду, спрошу, что им надо.

– Смотри, а то будет как в сказке, притворятся мамкой, и ты откроешь!

– С чего это я открою? Я же видел, что там чужие.

– Козлята открыли и ты откроешь!

– Успокойся, не буду я открывать, – я вышел на улицу.

– Топор возьми! – неслось мне вслед.

– Не сходи с ума! – хрустя гравием, прошел по дорожке, подошел к калитке. – Кто там?

– Это Сергей.

– Какой Сергей?

– А ты кто?

– А вы?

– Ты Виталий или Пашка?

– Допустим…

– Так кто?

– А вы кто?

– Я Сергей, дядька ваш.

– Не знаю я такого дядьки.

– Брат отца вашего, двоюродный. Да открой ты! Что так и будем через забор кричать?

– Не могу, мать запрещает открывать незнакомым. Ждите, пока она с работы придет.

– Она когда приходит?

– После пяти.

– Отца тоже нет?

– Отец на работе. Когда будет не знаю.

– Так ты не откроешь?

– Нет, не могу. Мне мать запрещает.

– Ладно, – за калиткой задумались. – А мать далеко?

– Доедете до клубы и повернете направо. Как аллея липовая закончится, так слева будет столовая, а справа – правление. Там, в бухгалтерии, мать.

– Хорошо, мы съездим, – КамАЗ завелся и отъехал.

Я вернулся в дом.

– Что там?

– Говорит, что дядька наш, батин брат.

– Брешет! – дико блеснул очками брат. – Наш дядька в тюрьме!

– В тюрьме это другой, тот Леник, а этот наоборот – Сергей.

– Брешет! Мамка про такого дядьку не рассказывала.

– Хм… – я поднял трубку и выстучал по кнопкам номер. – Алло. Здравствуйте, Валентину Егоровну позовите. Мам, тут…

– Не мамкай! – оборвала мать. – Чего звонишь?

– Валентина Егоровна, тут на КамАЗе какие-то мужики приехали. Один говорит, что наш дядька, – доложил я.

– Что за дядька?

– Сергей какой-то. Они к тебе поехали.

– Ладно, никому не открывайте, я бате скажу, – в трубке запиликали короткие гудки.

– Надо милицию вызвать, – не унимался брат. – Сказать, что дядька из тюрьмы убежал.

– Тот другой.

– Откуда ты знаешь? – Пашка поправил на переносице перемотанную синей изолентой оправу. – Он убежал, а имя поменял.

– Ну… – задумался я, – все может быть, – Леника я не помнил, его посадили еще когда я был маленьким.

– Надо звонить! А то они вернутся и дом подожгут!

Телефон зазвонил так внезапно, что мы подскочили.

– Не бери! – зашептал брат. – Это они проверяют, дома мы или нет!

– По телефону они нам ничего не сделают, – я снял трубку. – Алло.

– Виталий, – раздался голос матери.

– Да, Валентина Егоровна, слушаю.

– Это ваш дядька, батин брат, с другом. Пустите их домой, я скоро приду и сготовлю обед.

– Понял, – я положил трубку. – Это наш дядька с другом, мать сказала пустить их…

– Это точно была мать? – подозрительно спросил Пашка.

– По голосу – да.

– Могли подделать!

– Она меня узнала.

– Могли угадать!

– А если это мать, и мы не пустим, то она нас удушит.

– Я спрячусь, – решил он, – а ты с ними будь.

– Куда? – в калитку опять позвонили.

– В чемодан, там не найдут.

У нас на веранде стоял большой чемодан, недавно привезенный откуда-то отцом.

– Хорошо, – я пошел открывать.

За калиткой стояли двое молодых мужчин в рубашках с короткими рукавами.

– Привет, – черноволосый протянул руку. – Я Сергей, а это мой друг Николай.

– Виталий, – я по очереди пожал протянутые руки.

– Проходите, – я пропустил гостей в калитку. – там у нас сарай, там дровник, – показывал я, – там погреб, с той стороны дома огород, а вот тут мы живем, – я провел их на веранду. – Тут мы разуваемся, – снял обувь, они последовали моему примеру. – А тут мы живем, – открыл дверь, пропуская в прихожую. – Присаживайтесь.

– А младший ваш, Пашка, где? – садясь на стул, спросил Сергей.

– Пашка? Пашка… Пашка где-то в саду ходит…

– Сад у вас большой, – сказал Николай. – Хорошие яблоки?

– По-разному, – уклончиво ответил я. – Мы тут недавно живем.

– Недавно? – удивился дядя. – Вы же сюда года четыре как переехали.

– Мы сначала в другом доме жили, а потом этот построили.

– Понятно.

Открылась дверь – пришла мать.

– Поскучайте немного, сейчас Витька подъедет и будем обедать, – засуетилась она. – Виталий, слазь в подвал, достань консервации, – мы вышли на веранду. – Пашка где?

– В саду где-то…

– Все спотыкается без дела, паразит? Ничего, уедут гости, я ему найду работу. Что тут чемодан под ногами болтается? Поставь в угол.

Я с трудом переставил чемодан.

– Вечно разбрасываете все, – бурчала мать.

Я поднял крышку и спустился в подвал.

– Что доставать?

– Огурцов… Помидоры там есть?

– Есть.

– Помидоров достань, компоту… салат какой-нибудь, – я подавал ей банки. – Ты почисти картошки пока.

– Много? – вылезая, спросил я.

– Не придуривайся! – шепотом прикрикнула на меня мать. – Сколько картошки надо на шестерых? Столько и начисти.

– Кастрюли хватит?

– Хватит, чисти уже.

Пока я чистил картошку, мать быстро нажарила котлет, открыла банки.

– Где же Пашка чкается? – снова спросила она.

– Не знаю я.

– Смотри мне, – она погрозила кулаком, – если он что-нибудь натворит и меня перед людьми опозорит, то я вас так разукрашу, что фиолетовые будете.

– Ничего он не натворит, – без особой уверенности сказал я.

– Смотри, я предупредила!

Приехал отец, начал шумно разговаривать и громко смеяться.

– Валь, тащи обед, чего гости голодные сидят? – закричал он.

– Сейчас.

– Чай, проголодались с дороги.

Мы начали носить тарелки.

– Мы не с пустыми руками, – сказал Сергей.

Он начал выкладывать на стол палку вареной колбасы, банку шпрот, пачку печенья, бутылку вермута и вафельный тортик.

– За приезд не грех и выпить, – отец принес из бара бутылку «Столичной» и бутылку молдавского коньяка.

– Я за рулем, – начал отказываться Николай, видя, что отец ставит стакан и ему.

– Я тоже за рулем, ха-ха-ха.

– Вам же по трассе не ехать.

– Капельку примешь, к отъезду выветрится все, – уговаривал папаша. – Под такие котлеты грех не выпить.

Котлеты мать жарить умела и любила. Здоровые, размером в отцовскую ладонь – она называла их «лапти», румяные и невероятно вкусные.

– Если только чуть-чуть, – сдался Николай.

– Капелька, – подмигнул отец, плеща водку. – Ну, за приезд, – он схватил свой стакан и чокнулся с гостями и матерью.

Выпили, стали жевать.

– Еще по одной, – подорвался со стула папаша, добив бутылку водки.

Выпили.

– Коньячок, – словно карта в руках у фокусника, в руках отца оказалась бутылка.

Налил, выпили.

– Закусывайте, – сказала мать.

– Вы прямо как татары на голову свалились, – усмехнулся отец.

– Я, можно сказать, князь, – сказал захмелевший Сергей. – У татар оно ведь как? – спросил он и сам же ответил. – Через одного князь.

– У грузин тоже князей много, – поддержал его товарищ.

– Я про то и говорю.

– Какой ты князь? – изумился отец, сам привыкший постоянно сочинять небылицы.

– Ты кто, татарин али грузин? – поддела мать.

– Я казак! Казацкого роду нет переводу! Наливай!

Папаша налил еще.

– Или мы не казаки или Волга не река, – провозгласил тост гость.

Они быстро пили и ели.

– На посошок, – отец принес бутылку болгарского бренди, разлил в стаканы. – Под сигары полагается бренди, – выложил на стол жестяную коробку с кубинскими сигарами.

Мать встала и пошла на кухню.

– Картошка сварилась, – объявила она. – Накладывать?

Гости переглянулись.

– Спасибо, не надо, – ответил Николай.

– А может немножко? У нас картошка вкусная.

– Нет, спасибо, мы сыты.

– Хорошо, что заехали, – раскуривая сигару, сказал отец. – Всегда рады свежим людям. Что там в мире нового произошло?

Примерно с полчаса он вел светскую беседу, выпытывая новости об общих знакомых и родственниках.

– Ну, нам пора, – встал Сергей. – Посмотрели, как вы устроились, пора и честь знать.

– Приезжайте еще, – вставая, сказал отец.

– Жалко только Пашку не увидели.

– В другой раз непременно увидите. Пойдемте, я вас провожу.

Попрощавшись, мужчины ушли.

– Картошка им в нос не влипает! – мать злобно плюнула вслед. – Зажрались там в своем городе!

– Угу, – сказал я.

– Ничего, еще придут наши, так попросят все эти Сергеи у нас хлебушка, – мать погрозила в окошко кулаком. – Колбасой они нас хотели удивить, пижоны. Печенье, как Мальчишу-Плохишу, привезли! Да у нас этого печенья, как у дурака махорки.

– Вкусные печенья…

– Вот так и продают мать родную за печенье! – мать замахнулась, но бить не стала. – Так за жвачку Родину продают, – горестно вздохнула она.

Я промолчал.

– Ладно, я на работу, – решила она, – а ты посуду прибери и не забудь помыть. Если Пашка придет, то пускай картошку лопает, консервации не давай, шпротов и колбасы тоже.

Она ушла, я вышел на веранду.

– Вылезай, они уехали.

– Точно? – спросил чемодан.

– Точно, вылезай.

Брат выбрался из укрытия.

– Хотел им в обувь помочиться, но не стал…

– Чего?! – вылупился я.

– Чтобы не заподозрили… Я сообщил, – таинственно прошептал он.

– Что? Кому? – в замешательстве спросил я.

– Пока они были в доме, – самодовольно сказал Пашка, – я добежал до Шурика и все ему рассказал.

– Что?

– Что бандит сбежал из тюрьмы и выдает себя за нашего дядьку. Шурик позвонил в милицию.

– Ты что наделал? – я пришел в ужас. – Их же задержат!

– И в тюрьму посадят, – поломал лицо в зловещей ухмылке брат. – Чтобы они не могли меня украсть.

– Ты правда ку-ку – как мать и говорит, – сделал я вывод. – Иди, ешь картошку и надейся, что в милиции не поверили.

Надежде не суждено было сбыться. КамАЗ задержали при выезде на трассу. Сергею, спьяну вздумавшему сопротивляться, намяли бока. Николай едва не лишился прав. Ночь они провели в РОВД. Спасло только вмешательство отца, которому догадался позвонить протрезвевший Сергей. Мать, узнав про это, сначала долго хохотала, а потом избила нас. Отец, вернувшись домой, сначала навешал оплеух, а потом долго хохотал. Сергей к нам в гости больше не приезжал.

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: +2 Голосов: 4 324 просмотра
Комментарии (23)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования