2-й поединок 2-го этапа Осеннего кубка

4 октября 2017 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

В самом начале весны

Александр Ладошин

 

Школа, как же давно это было, хотя,… помнится кое-что. Принято считать, что из детства память сохраняет только чистое и светлое, – так это неправда, помнится всякое. Возьмёт ли кто-то на себя смелость заявить, – это есть добро, а это есть зло? Всегда ли полюса постоянны, не меняются ли местами с течением лет? Может поэтому улыбка никогда и не обходит детские воспоминания? Улыбка ведь и грустной бывает, да хотя бы потому, что причину и следствие, событие и улыбку, может разделять пропасть лет.

 

В марте, в самом начале весны, я тогда учился в четвёртом классе, в школе проходил конкурс. Комиссия сверху просматривала записавшихся, требовались таланты. Было это не заурядное школьное мероприятие, а отбор на районный смотр, с перспективой попасть и на смотр городской. В школьной самодеятельности я может и не самый первый был, но на хорошем счету. Пел в хоре вторым голосом, даже запевалой ставили, декламировал разное, особенно хорошо у меня басни получались. И угораздило же меня тогда записаться на конкурс чтецов. Это всё моя общительность, привычка всюду совать свой нос. В школе меня знали и школьный отбор я прошёл, шутя, теперь предстоял отбор в районном Доме пионеров.

В район от нашей школы отобрали троих. Была девочка из восьмого класса, она на скрипке играла – закачаешься, я с декламацией и пацан из параллельного класса с танцами-плясками. Район, это не родная школа с низенькими подмостками актового зала, это считай настоящая сцена межрайонного Дворца пионеров. Каково это после школьного-то зальчика, а если ещё и отборочная комиссия с самого верха?

А их я как сейчас помню. Пять тёток в какой-то серой наглухо застёгнутой одежде, а у одной так вообще мужской пиджак и галстук. Был с ними мужчина в офицерском кителе, без погон и вообще без чего-либо на груди. Мне это тогда странным показалось, у любого мужика если не сами награды, то наградные планки всегда приколоты были и за ранения нашивки многие носили. Это теперь вольница, а тогда всё строго было, шёл 1955 год.

Комиссии предстояло свою работу выполнить, отобрать достойных участников на городской смотр. С этого смотра кто-то мог попасть на праздничный концерт в Колонный зал, а там точно гости из горкома будут, а может и из ЦК. Именно там, и только там будет дана настоящая оценка работы комиссии. Промахнуться никак нельзя, праздничный концерт в честь 85-й годовщины со дня рождения В.И. Ленина событие не ординарное.

Тематика конкурсных произведений заранее не задавалась, просто требовалось соблюдать нормы идеологии государства, основанного юбиляром. Это я к тому времени вполне усвоил и к отбору произведения отнёсся весьма строго, даже придирчиво. Но, сама жизнь подсказывала тему для моего выступления.

В то время не многим хорошо жилось, хотя, и таких хватало. Однако, основная же масса народа жила после войны в тесноте и бедности. Например, я был в семье пятым, а комнатка у нас была девять метров. Это же меньше кладбищенской нормы, а ведь жили, на лучшее надеялись. Хоть сказано: — "Квартирный вопрос испортил москвичей", но москвичи не испортились, они работали, строили новую Москву, и о лучшей жизни мечтали. Началось строительство через два дома от нас, значит – скоро и наши халупы снесут!?! Только об этом теперь и говорилось, и мечталось в округе!

Поскольку к конкурсу я готовился основательно, идеологически выверено, нет ничего удивительного, что я выбрал, как мне казалось, беспроигрышное произведение В.В. Маяковского – "Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру". Вещь основательная, социально направленная, а главное, совершенно в духе времени и текущего момента.

Что я не спал перед поездкой на смотр это плохо, но, это нормально, естественная ответственность за порученное дело. Что я не замечал никого из прочих конкурсантов это хорошо, не отвлекался и был занят только собой. Сейчас про меня тогдашнего сказали бы – готов всех порвать как Тузик грелку. Не знаю, может и был готов, может и порвал бы, только,… бодливой корове бог рогов не даёт.

Выступающих передо мной не слышал, слышал только себя и повторял в уме моменты, где по-особому надо было интонировать текст. Наконец наступила моя очередь, из правой кулисы я двинулся к середине авансцены. Если бы занавес был закрыт, если бы я просто вышагнул вперёд из его стыка, может тогда всё и обошлось бы? Хотя,… это едва ли, не обошлось бы и тогда. Моя затея была изначально обречена на крах, хоть я приготовил бы для декламации речь Ленина, звучавшую с броневика на Финляндском вокзале.

Дело в том, что я инвалид с детства. У меня проблемы с левой ногой, тогда я её сильно волочил при ходьбе, хромота была очевидна и ярко выражена. Эстетика походки – понятие не из моей практической бытности, исключительно только из устного лексикона. Практические запросы мои на тот момент были скромны, – слава Богу что вообще хожу. Только,… это для меня нормой было, родня и ближний круг знакомых привыкли, а посторонние…

Право же не хочется об этом вспоминать, да куда от этого денешься, такая вот школа жизни у юного пионера, с неправильной походкой. А со сцены бодро звучат, разлетаются по залу слова:

 

"… Придёшь усталый,

вешаться хочется.

Ни щи не радуют,

ни чая клокотанье.

А чайкой поплещешься -

и мёртвый расхохочется

от этого

плещущего щекотания.

Как будто

пришёл

к социализму в гости,

от удовольствия -

захватывает дых.

Брюки на крюк,

блузу на гвоздик,

мыло в руку

и...

бултых!

Сядешь

и моешься

долго, долго…"

 

Читая Маяковского, а он сложен для декламации, мне было не до разглядывания лиц членов комиссии, а закончив читать, я испугался. Комиссия смотрела на меня, но… с каменными лицами. Я испугался, неужели в тексте что-то пропустил? Из ступора меня вывел мужчина в кителе. Он поднялся из кресла, посмотрел на тётку в пиджаке и как-то совсем не громко сказал:

– Ладно, мальчик, иди, и скажи там, пусть пока следующего не выпускают, мы дадим команду, перерыв пока.

Я вернулся в кулису, сказал про перерыв, а сам выглянул в зал. Комиссия толпилась в проходе, тётки в пиджаке среди них не было.

 

Это потом, много лет спустя, я понял, что она ходила звонить, советоваться с кем-то сверху. Она сама и возглавляемый ею орган видимо своей властью не рисковали допустить передвижение пионеров, по сцене, – неуставным шагом. – Галстук на ходу развевается непотребным образом, не так, как в уставе прописано. Да и вообще, недолжно советскому пионеру хромать, так он не скоро придёт в светлое будущее.

Так, или примерно так, объяснили тётке в пиджаке роль советской пионерии на текущем историческом этапе. Комиссия безупречно выполнила свою работу, отбор был проведён тщательный, только достойнейшие представляли юных ленинцев.

Читатель видимо уже догадался, что на городской смотр я в тот раз так и не попал. А на все последующие школьно-пионерские конкурсы-мероприятия я уже и сам не стремился попасть. С организованной самодеятельностью, с тех пор, было решительно покончено. Петь можно не только со сцены, можно для себя, для друзей. Что до стихов, так их лучше читать, а не декламировать, ещё их можно писать, кто умеет.

Переживал ли тот школьник крушение своего идиллического взгляда на окружающий мир? Не то слово, рёвом ревел – маме в подол. Святые люди – мамы, знают ответы на любой вопрос, залечат любую рану. Давно эта боль была, но… помнится.

А в Колонный зал я в тот пятьдесят пятый год всё же попал, и не беда, что гостем на новогоднюю ёлку.

 

 

 

Вера

Нина Агошкова

 

Детям войны посвящается...

 

Вера отодвинула цветастую занавеску и долго всматривалась вдаль. Дом, в котором они с мамой поселились перед самой войной, стоял на окраине станицы. Дорога, петляя, уходила от него по горам к Майкопу. Сейчас она была пуста. А так хотелось, чтобы там, у поворота, появился мамин силуэт! Два дня назад, наказав дочке, чтобы сидела дома и не вздумала выходить на улицу, она ушла в город раздобыть хотя бы «леденец» — так в народе называли крупные куски соли, которые давали лизать коровам. Настоящая соль у них в доме закончилась давно, а без неё – какая еда? Люди, кто позажиточней, запаслись перед оккупацией всем, чем можно, и теперь продавали на рынке в городе разные продукты или меняли на вещи. Мама, вздыхая, перебрала свой немудрёный гардероб, увязала в узелок пару ситцевых блузок и вязаный крючком кружевной подзор для кровати, завязала в тряпицу горбушку хлеба на дорогу и ушла пешком за тридцать километров в Майкоп. Что-то долго её нет… не случилось ли чего?

Вера не боялась оставаться одна – до войны мать работала в колхозе с раннего утра до позднего вечера, и все работы по дому давно легли на хрупкие дочкины плечи.

— Я уже взрослая, — говорила она маме, — не переживай ты за меня!

А было «взрослой» на ту пору тринадцать лет… Длинноногая, худенькая, с двумя косичками и большими удивлёнными глазами, девчушка была не по годам выносливой и самостоятельной.

Стукнула калитка. Вера вздрогнула, очнувшись от своих дум.

— Верка! Айда, там магазин растаскивают, мож, раздобудем чего! – выпалил чернявый, смуглолицый Фукас, взбегая на крыльцо и распахивая дверь.

— Ты чего раскричался? – шикнула на него подружка, — а вдруг фашисты услышат?

— Так нет никого, в горы подались, — отдышавшись, парнишка махнул рукой в сторону гор. — Это они начали магазин грабить. А потом главный что-то прошпрехал, все сели на машины и уехали. Бежим скорее!

Не раздумывая больше, Вера прикрыла входную дверь и побежала за Фукасом. Соседи на чужое добро не позарятся, а немцам никакой замок не помеха.

В этом году Вера и ей друг Фукас Артынов закончили пятый класс. Только вот будет ли шестой – никому не известно, потому что идёт война…

Магазинов было два: один в противоположной от дома стороне станицы, второй в центре. Вот ко второму они и направились. Но, как говорится, там «не только пол подмели, но и помыть успели».

— Опоздали! – вздохнул расстроенный друг. – Давай хоть в школу сбегаем, посмотрим, что там.

— А вдруг фашисты вернутся?

— Да говорю же, уехали все. А если что, услышим и сбежим.

С опаской приближались ребята к школе. Одноэтажный саманный дом, укрытый в тени пирамидальных тополей, вытянулся вдоль улицы. На неё выходили окна коридора, а окна трёх, расположенных друг за другом, классов и учительской – во двор.

 

Еще в тамбуре почувствовали они непривычные запахи и услышали фырканье. Дверь в первый класс стояла нараспашку.

— Верка! Глянь, что делается! – ахнул Фукас, первым заскочивший внутрь.

Громадные мохноногие кони, фыркая и переступая с ноги на ногу, хрумкали сеном, которым были наполнены сбитые массивные ясли. Парт не было, они валялись во дворе. Видимо, их выбрасывали прямо в окна, потому что рамы с выбитыми стёклами лежали рядом на земле.

— Гады какие! – стиснув кулаки, Фукас пробормотал что-то по-армянски. Наверно, выругался…

Во втором и третьем классе было то же самое: выбитые окна, парты во дворе и фыркающие кони. Пахло навозом.

Дойдя до учительской, ребята застыли, не решаясь открыть дверь. Картины разорённых классов живо вставали перед глазами. «А вдруг и там то же?...»

Наконец, Вера собралась с духом и потянула за ручку. Вздох облегчения вырвался у обоих одновременно. Длинный стол был заставлен стопками учебников, картами и журналами. Два ряда стеллажей вдоль стен тоже заполнены книгами и учебными пособиями.

— Фукас! А вдруг они и с книгами та же, как с партами? – Вера даже вздрогнула от этой мысли. – Надо спасать!

— А как?

— У вас мешки есть пустые?

— Есть где-то в сарае.

— И я у мамки видела мешок. Давай переносим всё отсюда домой. Тебе ближе, забирай глобусы и карты, а я книжки возьму.

Полдня, поглядывая на дорогу – не видно ли немецких машин – таскали Фукас и Вера неподъёмные мешки от школы к дому. Наконец, учительская опустела.

Зато во второй, нежилой, комнате в доме на краю станицы выросла гора книг – всё, что перекочевало в пяти мешках из школы сюда.

«Увидит мамка – убьёт!», — подумала Вера. Что делать? В этой комнате, как и в жилой, пол был глиняный. На деревянных лагах стояли две бочки, вокруг них навалена солома.

Откатив бочки, оттащив тяжелые лаги, девочка сгребла в сторону солому и взялась за лопату. Яма становилась шире и глубже, но, критически оглядев гору книг, Вера решила углубиться ещё на штык.

Наконец, тяжело дыша, опустилась на пол: «Кажется, влезут».

Передохнув, на дно ямы настелила соломы, на неё плотно уложила учебники, сверху – опять солому и засыпала всё землёй. Разровняла, затащила лаги и закатила обратно бочки, притрусила соломой. Потом удовлетворённо оглядела плоды своего труды: «Порядок! Не найдут немцы. Да и мамка не заметит».

 

Так оно и вышло. Вернувшаяся из города мама даже не заметила изменений в нежилой комнате — не до того было. Оккупанты сгоняли каждое утро женщин на работу: стирать, убирать, стряпать для солдат и чистить школу, превращённую в конюшню. Мужчин практически не осталось – ушли на фронт или в партизаны. В отряд Верка с сестрой тайком относили хлеб, но это уже тема для другого рассказа.

Прошло долгих полгода. В станице немцы не зверствовали, но из города люди приносили страшные вести. Трудно было поверить, что всё это происходит на самом деле, что в стране хозяйничают захватчики, враги.

 

Зима выдалась суровой для этих мест. Двадцатиградусный мороз сковал глубокие снега в горах, а в бесснежных предгорьях земля стала твёрдой, как камень. Но и в такие холода люди выживали, как бы трудно ни приходилось.

В один из дней из школы вывели всех битюгов-тяжеловозов, и квартировавшая в станице дивизия спешно убыла. Отзвуки канонады и взрывов со стороны Майкопа и в горах не прекращались – советские войска перешли в наступление. С горечью передавали люди из уст в уста, что первоначальная атака захлебнулась, и лишь когда наши, прижимаясь к отрогам Лагонакского хребта, зашли в тыл фашистам, противник стал отступать со всех позиций.

Война продолжалась, а в станице радовались тому, что немцев погнали, что оккупация закончилась, что можно ходить по своей земле, не оглядываясь и не боясь никого. Радовала и погода – долгожданный «февральские окна» прогрели воздух.

Народ собрали на сход в разорённой школе. Было решено отремонтировать здание и продолжить обучение детей – Родине нужны грамотные люди.

Вера и Фукас стояли перед строем ни живы ни мертвы. Только что их вызвали сюда, а для чего – не понятно. Хотя чего ж тут непонятного? «Выгонят нас из школы, да и всё, — думала Вера. – Нечего было своевольничать».

Но Захар Иванович, при немцах воевавший в партизанском отряде, а нынче назначенный председателем возрождающегося колхоза, одобрительно подмигнул обоим и сказал настоящую речь:

— В то время, когда оккупанты хозяйничали на нашей земле, эти ребята проявили чудеса смелости и героизма. Они не побоялись фашистских захватчиков и с риском для жизни спасли школьные учебники, карты и глобусы. Мы выражаем вам благодарность от лица всех жителей станицы и награждаем новыми учебниками для шестого класса! Учитесь на отлично, ребятки! Враг будет разбит и победа будет за нами!

Под одобрительный шум и аплодисменты Анна Николаевна, учительница истории, вышла вперёд и вручила ребятами две стопки новеньких, перевязанных шпагатом, учебников.

— Это мне? Спасибо! – выдохнула Вера, прижимая к себе книжки. И прозвучала в её словах радость от того, что всё закончилось благополучно, и вера в то, что слова Захара Ивановича сбудутся, и победа непременно придет, а вместе с ней наступит светлое будущее для всех советских детей!

 

Написано по реальной истории, рассказанной жительницей станицы Дагестанской Верой Михайловной Логвиновой, 1930 года рождения.

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: +10 Голосов: 10 391 просмотр
Комментарии (52)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования