Отбор в сборник Табулатуры. Блок "О жизни" маленькие рассказы-2

22 ноября 2017 - Александр ПАН

Блок «О жизни» маленькие рассказы-2

 

Продолжаем отбор в сборник. Сегодня блок «О жизни» маленькие рассказы-2.

Каждый желающий выбирает 5 рассказов, размещает в комментариях или присылает мне в личку.

Если кто-то не увидел своего рассказа или рассказов, значит, они будут в следующих блоках.

Участвовать будут все рассказы.

Результаты голосования 2 декабря

 

С 24 ноября начнём публиковать результаты отборов. А голосов-то мало!

Голосуем во всех 5-и блоках!

 

 

«Вечер в бильярдной» София

«Встреча» Юнона

«Кукушкины зори» Гузель

«Мамин день» Владислав

«Монолог» Дмитрий

«Он идёт» Александр Русанов

«Памятник» Рина Сокол

«Уходи!» Александр Паршин

«Часто видел» Владимир Сухарев

«Щучья прелесть» Дмитрий

 

 

 

Вечер в бильярдной

 

Она получала удары сильного мужниного кулака непрерывно, больно, везде. Первый ослепил её, резанул по носу, глазам, сразу из обеих ноздрей потекла кровь. Упала, не поняв, что происходит, ощутила страшную боль в боку, груди, животе. Игорь что-то кричал, бил ногами с остервенением, она пыталась закрыть лицо и голову, но не могла, потом провалилась в темноту, всё как-то отступило, смолкло, стало пусто. Где-то далеко кричала свекровь, сознание мутнело, пыталась облизать опухшие губы, но язык не слушался, чувствовался горячий вкус крови. Темнота.

Ощущение невесомости. Сколько времени прошло? Почему так режет глаза свет? И они не могут открыться? Боль. Боль везде. Белый потолок, чей-то шепот. С трудом поворачивает голову — рядом сидит её Игорь, закрыл лицо руками. Что это, как, за что? Память медленно возвращает её в тот день.

 

— Людок! Я с ребятами в бильярд, вернусь поздно, вы спите, завтра с детьми на природу!

Игорь Князев был весел, свеж, натягивал на себя джинсы, подпрыгивая, застёгивал пуговицу на поясе. Люда хлопотала на кухне. Жили они дружно и в достатке. Она не работала, сидела с детьми дома. Дочка была постарше, а маленькому сынишке недавно исполнилось два года. Люда была хорошей хозяйкой, души не чаяла в муже, крепко держала своё бабье счастье в руках, берегла его. Таким семьям обычно завидуют как неудачники, так и подруги. У Игоря был свой бизнес – колбасный цех, мать помогла, он оставил службу в полиции. Легко решал все проблемы, были связи и знакомства. Высокий, крепкий, с юмором, весь в мать.

 

Мать его, Людмила Ивановна, жила свободно и с радостью. С отцом Игоря разошлась давно.   Решительная, волевая, имела свой подпольный швейный цех. И ум, и обаяние, и хватка — было всё, только годы, а их настучало уже пятьдесят, проклятые годы, летели как стрелы индейцев на тропе войны. Людмила никогда не была без мужчины. Они так и липли к ней – удачливой, красивой и денежной. Но она умела выбирать. Ровесников не любила, считала их старыми, без куража, признавала только лет на десять-пятнадцать младше себя, да и здоровья у молодых побольше было. Влюблялась отчаянно, со всеми африканскими страстями. Так и влюбилась в дежурного по отделу тридцатипятилетнего   старлея   Иваненко. Он удивился выбору Князевой, не ожидал, сначала думал и смущался, а потом не отказался. Встречались они тайком, стараясь не вызывать лишние разговоры, да и перед сыном Игорем ей было неудобно.

Князевы — младшие любили приезжать к ней в гости, как и в этот раз. Игорь решал свои дела с компаньонами, встречался с прежними друзьями-сослуживцами. Многие завидовали ему, но побаивались портить отношения, хотя и мечтали втайне навредить.

 

Костовский служил в полиции уже пятнадцать лет. Была мечта – стать начальником райотдела, но судьба не дарила ему такого счастья, что-то постоянно мешало и не клеилось. С первой семьёй не заладилось, встретился с новой любовью и перевёлся с ней в другой отдел. Мечтал всё начать заново, хорошо, решительно, но Галка любила выпить и повеселиться, а служила в прокуратуре, и он закрутился с ней в приятном времяпровождении. Райцентр маленький, все на виду, скоро его жизнь уже не была тайной. Приятные привычки мешали ему, но остановиться он не мог. Князева знал хорошо, даже считал его своим другом, но завидовал и полагал, что тому несправедливо везёт. Порой какая-то злость и зависть поглощали его. Хотелось навредить и одёрнуть везунчика, но как-то всё не получалось.

 

Эта пятница у Костовского не удалась. Два дела вернули на доследование, руководство было недовольно. Достав пачку сигарет, он пошёл в курилку. Открыв дверь, он услышал громкий хохот, капитан из отдела о чём-то громко рассказывал и показывал в лицах. Костовский прислушался.

— Я пригляделся, а это Князева с Иваненко в своей машине (тут он понизил голос и что-то тихо произнёс).Дружный хохот прервал повествование. Костовский напрягся. Вот это новость! Жена Игоря изменяла тому с Иваненко! И об этом знает весь отдел! Сердце затрепетало. Пробил час! Захотелось немедленно, сразу, сейчас увидеть лицо Князева, сообщить ему по-дружески, по-мужски это известие, насладиться его растерянностью, удивлением. Унизить и проникновенно пожалеть. Но! Костовский сдержался. После обеда – бильярд! Там-то он, невзначай и сообщит обо всём рогатому другу!

 

Вечер в бильярдной был обычно приятным. За исключением небольшого недоразумения – после разговора с Костовским Князев бросил кий на пол и вышел за дверь.

Подняв кий, Костовский продолжил игру...

 

Людмила Ивановна вернулась домой совсем поздно и в отличном настроении. Перед глазами мелькали сцены её романтического свидания с молодым старлеем…

 

 

 

Встреча

 

Из открытого окна в маленькой кухне, где сидят Кира с мамой, тянет  опьяняющей прохладой летней ночи с запахом жасмина и влажной пыли. Далеко за полночь, но им не до сна.

— Как его имя? — с трудом выдавливает из себя Кира.

— Ты не поверишь — Сергей Николаевич, — с грустью улыбается мама, — а день рождения — третьего октября.

Кира молчит, неподвижно уставившись в одну точку.

Сергеем Николаевичем звали её мужа, а их сын родился третьего октября.

— Где он живет? — голос  Киры звучит сухо и бесцветно.

—Его нет… два года уже, — мама с жалостью смотрит на неё, — перед твоим отъездом я разыскала номер его телефона, позвонила и...

— У тебя есть его фотография?

— Ты видела его. Морячок в бескозырке, помнишь?

Выходя из оцепенения,  Кира изумленно поднимает глаза на маму .

Еще бы ей не помнить знакомый с детства снимок темноволосого молодого парня в морской форме с карими миндалевидными  глазами.

Каждый раз, открывая альбом, она долго не могла отвести взгляд от этого лица, черты которого казались очень знакомыми.

На обратной стороне фотографии было написано ровным, мелким почерком: "Любимой"

На её вопрос мама ответила неожиданно резко: «Жених тёти Маши»

 Не поверив, Кира не решилась расспрашивать, увидев боль в глазах мамы.

Кира не могла предположить, что ответ на свой вопрос она получит через несколько лет в один из приездов в свой родной город.

Там её  прежний привычный мир разлетится на пазлы, которые сложатся в новую картину с неожиданным сюжетом.

Закончив рассказ, мама  ждет  приговора.

Кире становится  до слёз жалко её.

Она представляет, с какой тяжестью в душе жила мама долгие годы.

Мама жалеет Киру, а Кира  — её.

Стараясь не выдать своего состояния, дочь произносит ровным голосом:

— Мам, пойдем спать, поздно уже, завтра договорим...

Накрывшись одеялом с головой, Кира  долго беззвучно давится рыданиями, боясь разбудить спящую в соседней комнате маму.

Она плачет не оттого, что её настоящим отцом оказался тот морячок со старого снимка, мало ли запутанных историй встречается в жизни.

 

Другая мысль сводит её с ума.

Кира выросла "безотцовщиной" — так с жалостью называли её соседи и знакомые.

Говорили, что  отец умер, когда она была совсем маленькой.

И вдруг  оказывается, что все эти годы он жил с ней в в одном городе.

 Они могли видеться с ним, где угодно — в парке, кинотеатре или оказавшись случайно сидящими рядом в троллейбусе.

Ходили по одним и тем же улицам, не подозревая о существовании друг друга.

И узнает она об этом одновременно с известием, что его уже нет.

Мамино решение позвонить и признаться, что у него есть дочь, пришло слишком поздно.

Так и не увидев отца, она дважды похоронила его.

Судьба явно перегнула палку в своей жестокости, добавив мистических совпадений имен и дат.

 

Кира лежит и думает о том, что услышала сегодня...

Это был бурный, но короткий роман.

Мама была старше его на десять лет и, посчитав, что из неравного брака ничего хорошего не выйдет, приняла решение за  троих, определив их судьбы.

 

Кира не спит до утра.

 

Утром мама протягивает листок бумаги, на котором написаны номер телефона и имя "Таня".

— Твоя сестра, — дрогнувшим голосом говорит мама.

 

Через час Кира и Таня сидят за столиком в маленьком, уютном кафе, в чашках остывает нетронутый чай.

Они смотрят, улыбаясь, друг на друга, замечая, что очень похожи –  похожи на их отца.

Таня, не меньше Киры  потрясенная услышанным, рассказывает  о нем.

Кира слушает, и пустота в ней постепенно заполняется — она знакомится со второй половиной своего "я", о которой  ничего не было известно до этого момента.

Она узнает от сестры, что их сыновья — одного возраста, что Таня младше ровно на девять месяцев.

А еще — что её мама была старше их отца тоже на десять лет.

— Хочешь сейчас поехать к нему? — осторожно спрашивает Таня, дотрагиваясь до руки Киры.

— Конечно. — Кире кажется, что стук её сердца слышат сидящие за соседними столиками посетители.

Узкой тропинкой она долго идет по старому кладбищу вслед за Таней, которая, наконец, останавливается перед памятником серого цвета.

Преодолевая внезапную слабость в ногах, Кира подходит к фотографии, с которой смотрит на неё постаревший морячок с морщинками около знакомых карих глаз.

— Здравствуй, папа, — едва слышно шепчет она, — вот мы и встретились.

 

P.S.

Кира улетает через три дня.

В аэропорту её встречает сын, она целует его и, достав из сумочки, протягивает  фотографию.

Сын вопросительно смотрит карими миндалевидными глазами.

— Познакомься, это твой дед, я расскажу тебе о нем, — улыбается Кира, и они идут навстречу приближающейся электричке.

 

 

 

Кукушкины зори

 

Марина сидела у окна и всматривалась в густую синеву ночи. Не спалось. В открытое окно доносилось назойливое пение сверчков, где-то за рекой без устали куковала кукушка.

— Кукушка, кукушка, сколько мне лет осталось?

Глупая птица, ничего не подозревавшая о девичьем гадании, замолчала. Марина вздохнула. Раньше ей никогда бы не пришло в голову задавать этот вопрос кукушке. Когда-то… А сейчас жизнь разделилась на две половинки: до и после.

Вот она, красивая, в серебристом легком платье кружится с Сережей Ильиным по школьному залу. Марина знает, что на выпускном балу она самая красивая. Девчонки завидуют, парни любуются. Ленка, втайне влюбленная в Сергея, откровенно ненавидит, стоя у стеночки.

После школьного вечера, одноклассники решили покататься на мотоциклах, съездить на речку. Ильин поет красивые песни под гитару, Марина улыбается. Мальчишки потихоньку отмечают начало взрослой жизни шампанским.

Утром Марина и Сергей на мотоцикле едут по трассе. Девушке никогда еще не было так хорошо. Серебристый шарфик на плечах красиво развевается и вдруг… глухой скрежет и темнота.

Когда пришла в себя, врач сказал, что она никогда не сможет ходить. Сергей в аварии отделался царапинами и ушибами, а Марину занесло под грузовик. После тяжелой травмы она целый год училась разговаривать, сидеть.

Сначала Ильин заходил к ней каждый день, потом перестал, уехал в город, учиться. Через год Марина услышала разговор отца с матерью, что он женился на Лене. А Марина начала передвигаться по комнате в инвалидной коляске. Жить ей давно не хотелось. Украдкой от мамы она припрятала под матрац упаковку со снотворным. Решила, что не будет больше никому обузой. В тот день девушка долго не спала. Набрала в горсть таблеток, потянулась за стаканом с водой. Мысленно прощаясь с родными, Марина услышала за стеной неистовый шепот: «Господи, ничего мне не надо, только прошу об одном, помоги моей дочери. Нет мне без нее жизни. Спаси ее и сохрани…» Таблетки выпали из рук. «Дура несчастная, все о себе и о себе, а мама…».Больше она не пыталась уйти сама. Жила, потому что это было кому-то угодно, как растение. Но несколько дней назад все изменилось.

Девушка сидела у окна, вдыхая пьянящие запахи белой сирени, доносившиеся в открытое окно, смотрела вдаль, как темную полосу неба, постепенно начинавшуюся светлеть на восходе, алыми просветами прорезала ранняя майская заря. Солнце медленно поднималось над черным лесом, озаряя молодую траву и цветущее поле одуванчиков.

Марине предстоял трудный день. Они с отцом поедут оперироваться к известному хирургу, который пообещал, что девушка встанет на ноги.

Проснулась кукушка, и далекое эхо за рекой подхватило, разнося по всей округе, ее протяжную песню: «Ку-ку, ку-ку…».

 

 

 

Мамин день

 

В прихожей послышались возня и чей – то писк. Вслед за этим сердитый шёпот Кирюши.

–Тише, маму разбудишь! Ты зачем его притащил?

– Вот увидишь, маме понравится, – голос принадлежал Матюше, младшенькому. – Он такой хорошенький, лохматенький.

– Ага, и грязненький, – пробурчал Кирюша. – Да поставь ты его на пол! Видишь, вырывается.

– А он под диван сбежит.

– А мы его пылесосом. Вот задаст тебе папка.

– Не задаст. Он на кухне возится. Маме пирог готовит.

– Он же его сжег.

– Папка сказал первый блин комом.

Действительно Клава почувствовала запах гари. Поморщившись, она потянулась и, зевнув, открыла глаза. В дверях спальни стояли Костя с подносом, Кирюша с клочком бумаги и Матюша с лохматым безобразием на руках. Безобразие отчаянно скулило и пыталось вырваться.

– По-здра-вля-ем!

Клава улыбнулась.

– Мужчинки вы мой, спасибо.

– Пирожное и кофе по-турецки в постель, – торжественно произнес Костя.

Чмокнув мужа, Клава откусила от пирога и отпила кофе.

– Ишь ты, – с удивлением подумала она. – В этом году не совсем уголь. И кофе не острый. Видимо в кофемолке молол, перец вовсе не чувствуется.

– Мам, я тебя нарисовал, с прической, – Кирюша протянул ей ежика с сережками в ушах. – А когда пойду в школу, я научусь и нарисую пребольшущий портрет.

– А я когда вырасту, заработаю денюжков и куплю тебе жирафа, – обнадежил мамочку Матюша. – А пока … вот… – он осторожно опустил щеночка на пол. Тот мгновенно сделал лужу и заскулил. Поняв, что жираф будет не скоро, Клава с облегчением вздохнула и рассмеялась.

День пролетел незаметно. Пока пекся бисквит, молоточек отбивал ломтики свинины, нож шинковал зелень и нарезал лук.

– Мамочка, мы тебе помогать будем. Сегодня твой день. Мы все, все, все сделаем, – с воодушевлением заверил ее Матюша.

– Помогать не надо вы и так много сделали.

– Мам, а когда будем торт наряжать? – поинтересовался Кирюша. – Чур, я первый!

– Нет, я, я! – запротестовал Матюша. – Я буду первый нарядный. Да мама?

– Все будут украшать понемногу, – успокоила сыновей Клава.

В прошлом году детишки украшали торт. Крем был повсюду, но только не на бисквите. А у Кости подгорело жаркое. Естественно, ведь он начальник пожарной охраны. К огню неравнодушен. Хорошо сейчас футбол смотрит без отрыва. «Спартак» выигрывает, а потому и стейки прожарились нормально.

– Клавусик, если что, зови.

– Угу.

Теперь надо приготовить салат, нарезать балык, колбасу, сыр, положить на блюдо запеченную курочку … Что то забыла … Ах да … ореховую подливу в соусницу. Костя ее обожает. Фрукты уже на столе. Вроде все готово.

– Мальчики! Мыть руки и к столу!

Обед прошел весело и вкусно. Домочадцы уплетали за обе щеки. Глядя на измазанные щеки детишек, на довольную физиономию мужа и на гору немытой посуды, Клава опять рассмеялась. Какое все-таки счастье – быть мамой.

 

 

 

Монолог

 

— Как живём? А, сами не знаем… Как на вулкане. Почему на вулкане? Да, вот так: ползёшь, ползёшь куда-то, может быть даже вверх, а потом бац, и всё в пепел. Вот раньше на меня внимание-то почаще обращали. Не всегда я этому вниманию только рад был.

Мужской силуэт, взгромоздясь на штабель из деревянных поддонов, сел свесив ножки. Его философский вид нарушало лишь внезапное подёргивание сношенной обувью, стучащей по импровизируемому «пьедесталу». Невысокий рост оратора не скрывало даже его сидячее положение. Мысли вслух еле слышно поползли по грязному двору задней части магазина.

— Вот помню, иду я себе, никого не трогаю, размышляю по обыкновению. Вдруг замечаю одну низкорослую полноватенькую особу, которая сложив губки бантиком, движется мне наперерез. Ничего себе, думаю, на абордаж девка тянет. Не-е, мне такого добра не надо. Отвернулся, делая вид, что не заметил её распутного домогательства. Сам краем глаза вижу, что похотливая незнакомка сменила свой таранящий курс, и обиженно прошла стороной. Нет, я, конечно мужчина видный! Это легко заметить невооружённым глазом. Идёшь по улице, и на тебя посматривают, а то и нахально таращатся. Ну, да, не вчера, правда. Немного раньше. Сейчас на меня меньше заглядываются… Или не смотрят вовсе. Но речь не о далёкой молодости, а ведь ещё совсем недавно, как мне кажется… Вот бабы!

Или, вот, как одна дама меня всё-таки зацепила… В прямом смысле. Выхожу, значит, я как-то из троллейбуса. Зимой дело было. Совсем уже стемнело, хоть и не очень поздно. Троллейбус, значит, отъехал и я ступил на проезжую часть, чтобы перейти дорогу. Как вдруг, хвать она меня за руку, эта мадама незнакомая. Так молча вцепилась в мою руку, прижалась, и пошла рядом. Ну, думаю, пускай идёт: темно, скользко… Фонари правда горели, но кто ж знает, какое у неё зрение? Дорогу потихоньку перешли, вышли на тротуар, а она; как дёрнет свою руку от меня, и давай голосить, что к ней насильник домогается. Глянул я на неё, у-у… К чему там домогаться? От безысходности знать дама в безумье впала… Хорошо, что хоть прохожих рядом не было, а то б ещё замели. Ушёл я тихонечко так, оставив эту чокнутую у дороги.

Силуэт крякнул, достал папироску. Покрутив её жёлтыми пальцами, дунул, примял мундштук и сунул в рот. Спичка зажглась не сразу, обдирая коричневую полосу потрёпанного спичечного коробка. Зашипев, она нехотя вспыхнула, окутав едким дымом папиросы нечёсаные седые кудри, мужичка.

— А вот ещё: тоже зимой дело было. Была у меня тогда машинка-то. Уж ночь наступила. Людей нет никого, почти. У дороги голосует дама. Видная такая; в кожаном пальто с меховым воротником. Ну, думаю, подвезу, если по пути. Чего такой крале по сугробам ковылять? Торможу, открываю дверь. Она говорит: «Мне нужна тыща. Что хош сделаю». Дама в приличном подпитии оказалась. Амбре такое, хоть закусывай, но с ароматом. А ехать она никуда и не собиралась. Я, конечно, уехал. Мне б самому кто тыщу дал! Ну, не за такие услуги, разумеется. Вообще секс за деньги, как-то не по мне. И не потому, что денег жалко. Всё должно быть по обоюдному желанию, ну или по согласию хотя бы. А эта, прилично одетая… Хотя, может потому и одета прилично? Да, шут с ней!

Аккуратно затушив докуренную папиросу о доску, рассказчик бросил окурок, попытавшись попасть им в какую-то цель.

— Хм, — усмехнулся мужчина, прищуривая глаза, — а та мамзель, на переходе… Кстати, на том же, где под руку меня хватала чеканутая. Только в тот летний денёк я тоже за рулём был. К дому подъезжал. Один поворот оставался. Чуть за полночь было. У этого перехода, значит, торможу на красный свет, а на тротуаре странная гражданочка мнётся в нерешительности. Моргнул я ей фарами, мол, топай, тебе зелёный человечек светиться. А у неё видно свой человечек в голове сидел, и тоже зелёный. Она, вышла на дорогу, и как брякнется мне на капот! Её пьяная физиономия лыбится мне в лобовое стекло какой-то дикой гримасой. Говорит: «Давай выпьем»! И с махом бухает передо мной литровой бутылью пива. Хорошо, что бутыль пластиковая оказалась. Я, — задний ход, она — за мной… Машин рядом нет, ну я по «встречке», — объезжать этакую красотулю.

— Эй, Платон! — раздался чей-то окрик, — опять про баб своих трындишь? Хорош философствовать! Картоха в зале кончилась. Иди, давай!

Силуэт, проворно спрыгнул со своего постамента, но присев на корточки, медленно, и с трудом выпрямил колени. Его сутулое тело быстро скрылось в темноте дверного проёма.

 

Воробьиная стайка весело обрушилась на деревянные поддоны, выискивая себе среди досок деликатесное пропитание.

 

 

 

Он идёт

 

— Дедушка, а почему дяденька упал и не заплакал?

Мужчина за пятьдесят посмотрел на своего внука и улыбнулся.

— А потому, Славик, что он мужчина. Нам не положено показывать свои чувства, мы не имеем права показывать свою слабость.

— Дедушка, но ему же больно, посмотри у него кровь идёт из руки, а он только стряхнул капли и перчатку одел. – Мальчик лет пяти не мог понять, как это не плакать, когда больно и почему дяденьке никто не помогает и не жалеет его.

— Внучёк, пойми, мужчины это защитники. Мы должны быть сильными, и уж если упали, то обязаны вскочить и показать всем, что падение было случайным.

— А если нам подставят ножку? – Не унимался малец. – Как же можно не показать, что тебе больно? Тогда тебя и жалеть то никто не будет.

— А ты что, девочка, что бы тебя жалеть? Запомни, жалость всегда унижает мужчину. Мы воины, всегда были ими и всегда будем. Есть мужчины, которые плачут, но они уже никогда не завоюют уважение и никогда не будут первыми. Их удел прозябать и бояться. Мой прадед был офицером царской армии, мой дед служил русскому Царю, моего отца расстреляли за верность царской семье, я защищал Россию от немцев и поднимал страну после войны. У тебя кровь русских дворян, а они никогда не плакали. Если упадёшь, встань и иди. Если ударят, ответь, несмотря на силу ударившего, но никогда не бей слабого, только победа над сильным приносит почёт, а нападение на слабого покроет тебя позором. Помни это внучёк.

 

И внучёк запомнил. Запомнил на всё жизнь. Он пошёл по дороге жизни по заветам своего деда. Ему было невыносимо трудно, но никто этого не знал. Он всегда заступался за слабого, и со временем его тело покрылось сетью шрамов. Он падал, и на мгновение на его лице появлялась маска боли, но он опускал забрало и на несколько секунд уходил в себя, вспоминая деда, и боль отступала. Тогда он вновь открывался и шёл дальше. Вокруг него всегда было много людей, но они только пользовались его силой, порядочностью и добротой. Никому не отказывая в помощи, Вячеслав никогда не просил ничего взамен, а просто шёл дальше. Несколько друзей, настоящих, верных, уважали его за мужество и честность, стараясь быть на него похожими. Они всегда шли рядом и их присутствие придавало ему силы. Два раза он падал и не мог сам встать, земля уже готовилась принять его, но друзья оказывались рядом, помогали, и он находил силы вновь продолжить путь. И он идёт, и будет идти, пока не кончится его дорога. Пока его дед не скажет ему – Вячеслав, можешь отдохнуть, ты выполнил мой завет и не запятнал честь. Я жду тебя.

 

 

 

Памятник

 

Майский теплый день. Детский сад, как всегда, занят бурной деятельностью: песочницы усеяны яркими ягодками-шапочками, хозяева которых усердно трудятся над сложным архитектурным ансамблем.

Рядом за столом молодая воспитательница читает сказки сопящим бутузам.

В тени, за столом, расположились ребятишки из старшей группы. Это художники. Они ведут себя по-взрослому серьезно, не шумят, не носятся по двору, как какая-то мелкота. Рисуют, водя носом по бумаге.

Среди этого трудолюбивого муравейника неожиданно возникли мужчина и женщина. Заведующая, увидев их из окна, вышла навстречу. О чем-то переговорив, все вместе направились к группе рисующих детей.

Мужчина стал заинтересованно рассматривать девочек. Подошел к самой маленькой и худенькой, со смешной челкой и черными глазами-бусинками, подмигнул ей и повернулся к заведующей: "Вот эта подходит".

Его спутница посоветовала не торопиться с выбором и присмотреться: "Подними девчушку, может, она только на вид легкая, а подержишь — руки отвалятся".

Девочку взяли на руки. Растерянно засунув выпачканный красками палец в рот, она мужественно терпела...

Вечером за нею пришла мама, с которой долго о чем-то беседовала заведующая.

Сумерки спустились на опустевший детский сад. Мама задумчиво шла, держа за руку дочку. Подпрыгивая каждую секунду, та рассказывала ей новости прожитого дня: какой красивый домик она нарисовала и как ее держал на руках незнакомый дядя. И что она не плакала, хотя и очень хотелось...

Дома, как всегда, их радостно встретил пес Мухтар. Хвост пропеллером застучал по ногам. Со счастливым повизгиванием и лаем он проводил хозяек до порога.

Мама, то и дело посматривая на часы, стала быстро одевать дочку в нарядное платье. Из-под огромного банта заблестели удивленные бусинки.

— Доча, сейчас мы пойдем с тобой во Дворец культуры на спектакль. Там ты посидишь немного у дяди на руках, и все.

Время поджимало. Артисты, уже загримированные, радостными возгласами встретили пришедших. Наспех стали объяснять, что в спектакле есть сцена, где нужно сыграть памятник: русский солдат держит на руках немецкую девочку. А их маленькая актриса заболела, и вот срочно пришлось искать замену.

Платье и бант немедленно были сняты, а вместо них натянут какой-то балахон, белая рубашка до пят. Знакомый дядя по-приятельски потрепал новоявленной артистке затылок: "Ну что, сыграем?"

Зал был переполнен. Начался спектакль. Зрители с напряжением следили за развивающимися событиями. И, наконец, сцена с памятником. Девочку перед этим проинструктировали: нужно сидеть на руках не двигаясь, пока не закроется занавес.

Первые десять минут стояли спокойно, лишь у "солдата" от напряжения подрагивали руки. Потом у ребенка занемела ножка, а следом зачесалось в носу. Малышка терпела. Голодное урчание раздавалось из ее животика.

— Дяденька, я сейчас чихну,- сдавленным голосом прошептал несчастный ребенок. Сквозь грим у "солдата" стали проступать красные пятна.

— Потерпи немного,- прошипел он краем рта.

У девочки зачесалась уже пятка, вслед за нею шея и живот. По щеке скатилась слезинка и повисла на подбородке. Ну, кто может выдержать такое испытание?! Она взахлеб чихнула...

"Памятник" ожил. В зале раздался смех. У мужчины штукатуркой просыпался грим, багровые пятна проступили еще ярче.

Ребенок засучил онемевшими ножками:

— Дядя, я хочу слезть!

"Памятник" разваливался на глазах. В зале — восторженный хохот. "Немецкая девочка", наконец, вырвалась из объятий "русского солдата" и заметалась по сцене. Увидев в переднем ряду свою маму, она с ревом бросилась к ней.

Домой шли молча. Мама сердито смотрела под ноги, а дочка сонно тащилась за нею. Ей уже не хотелось кушать, только спать...

 

 

 

Уходи!

 

«Ну, пришёл вчера поздно, устал… Я же работаю!.. Всю ночь упреки…. И так каждый день. Что-то нужно решать».

Достал спортивную сумку, собрал все свои чистые трусы и носки. Зашел в ванную, забрал зубную щетку, бритву.

Из спальни вышла жена, минуту постояла, наблюдая за сборами. На лице появилась ухмылка:

— Собираешься?

— Достала ты своей руганью.

— Любовницу нашел? В шесть утра уходишь, в девять вечера приходишь.

— Нашел.

«По полтары-две смены вкалываю. За квартиру нужно рассчитаться. Полтиник-то всегда выходит. За ипотеку приходится половину отдавать. Но жить-то можно. А ей все мало, мало. Не могут же все быть крутыми бизнесменами».

«Да, нет у тебя никакой любовницы, придурок несчастный. Пашешь за пятьдесят тысяч целыми днями. Приходишь – ничего не шевелится. Не до жены, а мне и тридцати нет. Когда ипотека кончится – мне за сорок будет. Подойди ко мне, просто обними, поцелуй. Я ведь женщина».

— И топай к своей любовнице! Мы со Славиком и без тебя проживем.

— Ну, и живите!

«Нет, без Славки мне не прожить. И её, дуру, люблю».

Из спальни вышел сын:

— Опять ругаетесь.

— Сыночек, папа навсегда уходит. Он нас с тобой не любит.

— При сыне ерунду не говори.

— А разве не так? Он ведь уже в школу пошёл. Ты знаешь об этом? Сомневаюсь. Ты с двадцать пятого августа по первое сентября с завода не выходил. Конец месяца… Аврал...

— Для себя, что ли деньги зарабатываю?

— Папа… Мама...

— Сыночек, пойдем, я тебя накормлю, пока папа собирается.

Через минуту она выбежала из кухни:

— Еще не собрался?

— Ты при сыне-то не болтай что попало.

— О, про сына вспомнил! А он давно забыл, что у него папа существует.

— Подрастет, все поймет.

— Ты этого не увидишь. Мы другого папу найдем, который нас любить будет.

«Боже, что я говорю? Я ведь люблю этого болвана. Боже, сделай так, чтобы он остался!».

— Вот и прекрасно. Все вопросы решены.

— Папа, мама, — из кухни вышел сын, — не ругайтесь!

— Славик, иди, погуляй! — подтолкнула сына в прохожую.

Мальчишка зашел в кладовку, долго там чем-то гремел, затем вышел. Но родителям было не до него, они решали «более важные проблемы».

— На алименты не подавай. Все лишние деньги вам отдавать буду.

— Нет уж, подам! Любовнице это не понравится.

— Как ты дурой была, так и осталась.

«Дура я, дура!»

— Это тебе на сына наплевать, ушёл и забыл, а мне его расти надо.

«Родная, что ты говоришь? Я хоть раз дал повод, сомневаться во мне?»

— Расти. Надеюсь, что вырастишь из него нормального человека. А я уж как-нибудь один проживу.

Муж взял сумку и направился к двери.

«Вернись!»

— Ну, и проваливай! Без тебя проживем.

Хлопнул дверью и ушел. Она упал на кровать и заревела. Ревела долго. Встала.

«Не вернулся. Что я наделала? Надо бежать, догонять. Куда он ушел?»

Выбежала на балкон. Славик что-то писал на асфальте импортной белой краской, которую купили для ремонта. А отец, уронив сумку, заворожено смотрел на него. Вот сын поднял голову и бросился к папе. Тот одной рукой прижал его к себе, а другой провёл по глазам, убирая набежавшие слёзы. И вдруг они одновременно повернули головы к балкону.

Но она не видела этого. Её взгляд застыл на асфальте, где большими печатными буквами было написано: «Пусть всегда будет папа!»

 

 

 

Часто видел...

 

Часто видел её в треугольнике «аптека – гастроном – сбербанк»… Всегда опрятно одета и в гуще событий… Её так и прозвали – Павлиха…

Колбаса свежая, какой срок годности, у моего Павлика поджелудочная… Мой Павлик сказал, что нужно идти на выборы, нужно… Это мне Павлик купил, мы отдыхали тогда в Минводах, ах…

Один раз я увидел, как она с улицы машет рукой кому-то в своём окне...

Я жил в том подъезде, и помню, что похоронили Пал Константиныча лет семь назад…

 

А время шло. Метели жизни чертили какие-то графики на пути. Солнце нежно целовало циферблаты…

 

Вы ведь когда-то были соседом Мари Ванны, — тихо заговорила женщина, с надеждой глядя мне в глаза…

Павлиху, хоронили как воровали. Родственница с мужем — бывшем офицером, соседка, и я…

Даже умереть в бабье лето умудрилась, — нежно сказала подружка-соседка уступая место землекопам…

Я был совершенно равнодушен к похоронам. Жила, умерла, всё нормально, так и должно быть…

Приехали с кладбища, «хозяйка» пригласила на помин «по-быстрому»…

На подоконнике пили водку с «офицером», закусывали сыром, курили, пытались о чём-то говорить…

 

Квартиру эту уже выставили на продажу. Слушай парень, а тебе этот хлам не нужен? Там какие-то бумаги, — сказал «отличник боевой подготовки» показывая на чемодан…

 

Мы открыли, а там оказались газетные свёртки с фотографиями…

Я и не знал, что она была всю жизнь учительницей, а Павлик обычным мастером в городской фотостудии…

Я не взял этот чемодан с детьми, людьми, «выпускниками», посоветовал сдать в камеру хранения и не приходить…

 

Любовь, Павлик, школа, дети...

Иногда созвучье этих слов сливается в громком детском крике из школьного двора по соседству, и вспоминается чемодан, сиротливо стоящий возле мусорных баков…

 

 

 

Щучья прелесть

 

Афанасий никогда не был заядлым рыбаком. Разве, что в детстве. Тогда все бегали с удочками на ближайший пруд ловить «секильдявок», так называли они мелкую серебристую рыбёшку. Но некоторые рыболовные снасти он всё-таки имел: прикупил как-то по случаю. Иногда выходил к пруду порыбачить. В его арсенале была пара удочек с разной длиной удилищ и спиннинг, всё телескопическое. Спиннингом Афанасий пробовал выловить хищника, но безуспешно. На удочку ловил, бывало неплохие экземпляры карасей с окунями. Но со временем, его редкие выходы на рыбалку снизошли на «нет», поскольку уловы падали, а комары росли.

 

Возвращаясь из леса домой с корзиной грибов, решил он пройти мимо прудика. На берегу заметил крупную рыбью чешую.

— Карпа что ль поймали? — поинтересовался Афанасий у сидевшего рядом рыбака.

— Карась, — ответил незнакомец, — из «телевизора»* выпутывали.

— А окушки тут водятся? — заинтересовался Афанасий.

— Тут и щучки водятся, — ответил рыбак, — спиннинг только нужен.

«Спиннинг, — мелькнуло в голове у Афанасия, — это то, что у меня есть! А что если мне на рыбалку завтра пойти»?

С этой мыслью Афанасий молча покинул берег пруда. Весь обратный путь он размышлял о предстоящей рыбалке.

Вернувшись домой, он, конечно, разобрался с грибами: «Рыба ещё плавает, а грибочки-то вот они, тута»! Закончив с лесными трофеями, Афанасий пошёл в сарай отыскивать свои рыболовные снасти. Всё было на месте: длинная удочка, покороче, со скользящим поплавком, и спиннинг без поводка и блесны.

— А-а, вот он, мой чемоданчик, — Афанасий вытащил из-под упавших вещей небольшой дамский кейс.

Стерев с него пыль, он открыл застёжку. Покопавшись в нем, извлёк старый жёлтый поролон, рассыпающийся в пальцах. В него были воткнуты тройники новеньких блёсен. Афанасий вышел на улицу. Отряхнул весь мусор, и стал разбирать своё имущество.

— Да у меня тут всё есть, — хвастался он перед самим собой, — и поводок новенький. Эта блеска на окуня. Эта крупновата будет. А вот эта должна понравиться моей щучке! «Щучья прелесть»! Увидит она мою красавицу блестящую, да, как набросится… Какая красота, ну точно — «Щучья прелесть»! А ведь я сам её сделал! Ну, всё, щучки, завтра я вас половлю!

Афанасий старательно прикрепил поводок к леске спиннинга. Зацепил на него свою самую красивую блесну. Взял ещё удочку с длинным удилищем: «Может и карасиков подёргаю…» С приятными мыслями о предстоящей рыбалке, Афанасий отправился по своим дневным делам, ведь сказочная рыбалка ждала его только с завтрашним рассветом.

 

Рано утром Афанасий встал. Рассвет лишь занимался. Он быстро оделся. Сложил свои снасти в плетёную кошёлку. Сунул в карман кусок белого хлеба. Червей копать не стал, — «С ними ротаны поклёвками замучают». Накинул на себя куртку, и, водрузив на голову старую шляпу, вышел из дома без завтрака.

Путь к водоёму был недолгим. «Хорошо, вот так рано утречком пройтись мимо спящих домов». Утренняя прохлада бодрила Афанасия, вдохновляя на предстоящую рыбалку. Узкая тропинка сквозь разросшуюся крапиву. Приметный бугорок, и вот он прудик. Мелкий ручеёк образовал здесь целый каскад прудов. Один мелкий, весь заросший затопленным кустарником. На другом ребятня даже купается, там берег для этого удобный. А этот пруд облюбовали рыбаки. Он достаточно глубок. Ряска сносится к одному берегу, освобождая водное зеркало для поплавков. Купаться здесь неудобно: с одной стороны крутой спуск, а с другой ил с камышами.

Афанасий размотал удочку. Насадил на крючок кусок хлеба и опустил в воду. Достав, стал разминать его в кулаке, превращая в тесто. Тем временем, внимательно осматривая гладь водоёма. Ветра не было. Достигнув нужной эластичности наживки, сунул её в карман. Теперь — спиннинг.

— Вот она моя: «Щучья прелесть», — он нежным взглядом осмотрел блестящую приманку.

Высмотрев место для первого заброса, Афанасий размахнулся и рывком устремил «Щучью прелесть» в пруд. Блесна улетела далеко, точно в назначенное место. Афанасий прокрутил ручку катушки, и ничего не почувствовал. Он стал крутить её более интенсивно, но никакого сопротивления не было. Опустив свой взор на спиннинг, Афанасий в ужасе увидел, что в кольцах удилища лески нет.

— Как это? — в недоумении изрёк он, — это, как?

С катушки жалобно свисал обрывок лески. Афанасий потянул за него, а потом резко дёрнул, — леска оборвалась. «Сгнила, — констатировал расстроенный рыбак». Он молча сложил спиннинг. Его огорчала не потеря красивенькой блесны. Это была потеря «Щучьей прелести», — его мечты, его азарта в охоте на хищника.

Машинально он взял в руки удочку. Насадив на крючок мякиш, скатанный в виде маленького приплюснутого яйца, и забросил в воду. Поплавок упал на бирюзовую гладь отражённого неба. Затем, резко поднялся над водой, стряхивая с себя капли воды. Но, вновь прилёг, и медленно стал удаляться от берега. Афанасий выдернул снасть из воды. В одной руке он держал удилище, а второй поймал крючок с наживкой. Поплавок продолжал своё движение. Лёгкое течение уносило его в сторону от рыбацкого счастья.

Сложив свой инвентарь обратно в плетёную кошёлку, Афанасий решил вернуться, и позавтракать яичницей с грибами.

 

*— «Телевизор» — снасть для рыбной ловли, запрещённая на российских водоемах.

 

Рейтинг: +4 Голосов: 4 169 просмотров
Комментарии (7)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования