Отбор в сборник Табулатуры. Блок "Юмор" маленькие рассказы-1

14 ноября 2017 - Александр ПАН

Блок «Юмор» маленькие рассказы-1

 

Продолжаем отбор в сборник. Хотелось бы до конца месяца разобраться с маленькими рассказами до 5000 знаков. Разделим их на 5 блоков по 10-11 рассказов в каждом.

Сегодня блок «Юмор» маленькие рассказы.

Каждый желающий выбирает 5 рассказов, размещает в комментариях или присылает мне в личку.

Если кто-то не увидел своего рассказа или рассказов, значит, они будут в следующих блоках.

Участвовать будут все рассказы.

 

Итак по алфавиту:

«А молоток тут причем?» Светлана К, «Бутыль» Владислав, «Гуси» Квамхан, «Дело житейское» Владислав, «Как мужик Хабарова мыл» gena57, «Медуза Горгона на даче» Нина Агошкова, «Огурец Иванов» Артём Квакушкин, «Поднулевой дед» Дмитрий Митюшин, «Точка, точка, запятая» Ditto, «Я и Хемингуэй» Илья Криштул

 

 

 

А молоток тут причем?

 

Собрались мы с мужиками, после тяжелой трудовой недели в гараже у Толяна Козина пивка попить. Закуску сообразили нехитрую: черный хлебушек, зеленый лучок, да еще Славка Копылов вяленой таранки принес. Он ее сам ловил, сам солил, сам сушил, как тут не похвастаться. А к пиву, что и надо?

Сначала сидели чин-чинарем, производственные темы обсуждали, мастера и начальника цеха матом крыли, как и полагается в мужском коллективе.

А после того, как выпили пару бутылей пива, начали анекдоты рассказывать.

Славка Копылов вдруг изрёк, что все анекдоты из жизни берутся. Вот, про что говорится, то значит, где-то, когда-то, с кем-то обязательно произошло.

– Ну, нет, – возразил Толян Козин, – есть такие анекдоты, что как ни крути, а быть ничего подобного не может, просто выдумали для смеха.

Но Славка стоял на своем, мол, всё из жизни, а жизнь у нас, как известно, непредсказуемая.

Начали мы анекдоты самые невероятные вспоминать, то любовник с десятого этажа летел, а когда на землю упал, то его женщина со своего балкона кричала ему: «Теперь отползай!»

– Был такой случай, – тут же ответил Вячеслав, – даже в газете писали, что мужик, падая, на балконе третьего этажа, за веревки зацепился, тем самым скорость свою убавил, и благополучно приземлился на клумбу. Вот жив и остался.

– А это: «американцы атомную водку изобрели, сами на испытаниях отравились, а русский дернул стакан, сказал, что и здесь разбавили, и пошел, на еще одну дегустацию?» – усмехнулся я.

– Ну, про атомную водку – преувеличение, а что русские пьют всё, что не попадя, и ничего с ними при этом не делается, то ведь правда! – не унимался Копылов.

Мы стали лихорадочно вспоминать анекдоты про студентов и преподавателей, про Василия Ивановича и Петьку, про деда Мороза и Снегурочку, про тупых новых русских, но Славка всё время доказывал нам, что это было.

Наконец, Толян Козин спросил:

– А вот так бывает или вымысел? – и рассказал анекдот:

– Отец сказал сыну: «Пойди к соседям, попроси молоток». Сын возвращается и говорит: «Не дали». «Ну и жлобы, жалко им для хороших людей молотка, что ж, сынок, доставай тогда наш».

Славка помолчал пару минут, потом сказал:

– Да всякие люди бывают. Может молоток где-то далеко находился, и достать его трудно, легче у соседей попросить. А некоторым это сразу смешным показалось. Не вижу тут ничего смешного, и вообще, мне домой пора!

Мы быстро допили пиво и тоже отправились восвояси.

Дома я удобно устроился на диване, хотел посмотреть телевизор, но пульта рядом не оказалось, и пока размышлял, вставать за ним или нет, заснул.

Разбудил меня стук в дверь, и даже не в мою, а в соседскую. За моей стеной старуха живет глухая, звонка она не слышит, и ей постоянно стучат, а дверь у нее металлическая. Раньше в этой квартире парень жил, у которого было, что украсть, поэтому он эту дверь и поставил. Бабке же она явно ни к чему, только ее родичи соседей тревожат, когда грохот поднимают. Сейчас тоже били кулаками со всей своей дури, но старуха не открывала.

– Ой, наверное, с бабушкой что-то случилось, – раздался за дверью писклявый женский голос. – Надо ей по телефону позвонить!

Тут же начали ломиться ко мне!

«Да, ничего с вашей бабкой не случилось, – мысленно произнес я, – сериал смотрит, и открывать не хочет, вон телек орет, аж сюда слышно. Только спать мне не дали, изверги проклятые! Родственники долбанные, поди, год не вспоминали о старушке, а теперь пришли, проверить, не пора ли им наследство получать, и под моей дверью активную заботу начали проявлять».

Я повернулся на другой бок. Не буду вставать и всё тут!

Стук в дверь становился всё яростнее и настойчивее.

– Ой, не открывают, не открывают! Неужели дома никого нет! А как же тогда позвонить? Как узнать, что с бабушкой? – вопила противным голосом девица.

Я лег на спину. Спать уже не придется, проснулся окончательно. Надо, наверное, им открыть, а то дверь с петель сорвут. Тут еще выпитое пиво дало о себе знать. Я встал, сразу и решение пришло, что первым делом надо посетить санузел. А потом отворить дверь, и дать кое-кому по мозгам, чтобы не ломились к незнакомым людям, не нарушали их покой, но, прежде чем открыть, глянул в глазок. На лестничной площадке стояли родственники моей соседки, числом около пяти, все даже в поле моего зрения не поместились. И приготовившись ругаться, я потянулся рукой к замку, но в это время девица пропищала:

– Да, здесь нет, никого, не повезло нам, – с тяжелым вздохом, она порылась в сумочке, извлекла сотовый телефон и набрала номер.

– Але, бабуля! Ты дома? А почему не открываешь? Мы тут на лестничной площадке стоим. Отворяй дверь скорее!

Через минуту многочисленная родня исчезла у соседки в квартире.

«Чем-то эта ситуация похожа на анекдот Толяна, – тут же озарила меня мысль. – Но с телефоном-то понятно, не хотела девица деньги тратить. А молоток тут причем?»

 

 

 

Бутыль

 

Бутыль стояла на подоконнике. Это была одна из тех, которую издавна на Руси называли «четверть» Она была полной и запотевшей, видимо ее только что вынули из погреба. В дальнем углу избы гудела аккуратно побеленная русская печь. Трофим, хозяин дома, стоял у печи и деревянной ложкой перемешивал скворчащие на чугунной сковородке сочные куски мяса с луком и молодым картофелем. Мясо уже подрумянилось и источало дразнящий аромат. Стол был накрыт и буквально ломился от изобилия закусок, Аккуратно нарезанные ломтики солонины и буженины, ветчина, кружок янтарного овечьего сыра, колбаса домашнего копчения, малосольные огурцы и квашеная капуста. Тут же стояло блюдо с дымящейся курочкой, покрытой золотистой, поджаристой корочкой и глиняный кувшинчик с томатно-чесночной подливой. Продолжали это великолепие баночка маринованных грибочков, тарелка с отварным картофелем и алюминиевая миска со свежими огурцами и тугими, сытенькими помидорами, украшенными сверху молодым зеленным лучком, редиской и прочей свежей зеленью. Рядом со стопочкой блинов стояла пузатенькая крынка с густой домашней сметаной. В центре стола возвышался пышный каравай белого хлеба. Все это предвещало славный сабантуй.

У окна на табурете сидел Клим, сосед Трофима и гладил Зяню, домашнюю кошку. Зяня мурлыкала и с интересом наблюдала за происходящим.

– Ну, ты и дока, — произнес с восхищением Клим, искоса поглядывая на угощение. – И мастер на все руки, и хозяин справный, и готовишь вкусно и самогон у тебя как слеза. Тут он с уважением глянул на бутыль и, причмокнув, добавил,

– Так и просится в рюмочку.

– Да уж, — самодовольно, словно индюк, встрепенулся Трифон. – А на вкус! Грамм пятьдесят примешь, да грибочков сверху, да еще пятьдесят вдогонку, да буженинки. М-м-м, сказка!

– А давай разольем по одной, — оживился Клим.

– Ни в коем разе, — отрезал Трофим. Положив на деревянную дощечку пучок свежего укропа, он начал мелко его нарезать. Запах молодой зелени навевал будоражащее чувство весны и зверский аппетит.

– Вот дружбаны придут, при них и откупорим. Разольем, выпьем, огурчиками захрустим, копченой грудинкой сдобрим.

Клим слушал как зачарованный и облизывал пересохшие губы.

– Да у тебя вон сколько, не убудет, — вяло промямлил он.

– Так она початой станет, – объяснил Трофим шинкуя зелень.

В глазах у Клима зажглись хищные огоньки. Трофим тем временем отложил в сторону нож, вновь перемешал содержимое сковородки и, чуть поперчив, продолжил…

– Потом еще по одной разольем, хлопнем, капусткой сдобрим. Благодать. Ну а далее закуска — сыр, ветчинка, салат, блины со сметаной. Все чин-чинарем. Глядишь, и за жаркое можно приниматься. Мы еще по рюмочке нальем, опрокинем ее родненькую, подцепим румяный поджаристый кусочек вилочкой, обмакнем в чесночной подливке и вкусим. Объеденье!

– Ну не мучай, — взмолился Клим, опустив Зяню на пол. – Давай по одной.

– Не понимаешь ты торжества момента, — не обращая внимания на его мольбы, философски отметил Трофим. Сняв с огня сковородку, он провел деревянной ложкой по донышку и, высыпав сочное ароматное мясо с жареным луком и картофелем в глиняную миску, прикрыл ее тарелкой.

– Ты думаешь, почему откликнулись они на мое приглашение? Ради жареной говядины с томатной подливой с кинзой и чесноком? Или ради самогона, настоянного на чернике и смородине? Бери брат выше. Традиция. Снятие пробы. А это святое. Мы ее родненькую откупорим, разольем, тост произнесем. Потом ап! И благодать по телу разлилась. Потом еще одну вдогонку, чтоб искры из глаз. Ну а затем трапезничать. Солонина, маринованные грибочки, огурчики малосольные. Ох и душевно они аппетит разыгрывают. А когда бутыль уже початая, это не порядок. Початая бутыль, это …

Клим посмотрел на него с ненавистью. Потом вдруг вскочил с табурета и, выхватив сковородку, и изо всех сил огрел Трофима по лбу. Тот с недоумением глянул на него. Глаза его сошлись в переносице, и он с блаженной улыбкой грохнулся на пол. Язык вывалился набок, глаза же оставались открытыми и с тупым равнодушием уставились куда-то вдаль.

– Початая, початая, — проворчал Клим. – А может ей положено быть початой! Довел-таки изверг. Раззадорил, душегуб.

Он аккуратно положил сковородку на табурет и, взяв со стола граненый стакан, подошел к окну. Схватив бутыль за горлышко, он шумом откупорил ее и слегка наклонил. Почувствовав свободу, прозрачная жидкость весело забулькала, наполняя стакан. Поставив «четверть» на место Клим шумно выдохнул, опрокинул долгожданный напиток себе в рот и крякнул от удовольствия. Его сразу стало обволакивать тепло, грея душу и сознание.

– Эх, хороша зараза! — воскликнул он с воодушевлением и, вновь наполнив стакан до краев, добавил возмущенно, – Это ж надо, так бессовестно мучить человека. Кровопийца!

Опрокинув второй стакан, он положил в рот тоненький ломтик прозрачной солонины и с наслаждением зажмурился. На улице послышались шаги. Клим налил еще стопочку и, отодвинув занавески, глянул в окно. Калитка со скрипом отворилась, и во двор вошли Кузьма с Федором. Они громко смеялись и о чем-то говорили, потирая руки. За окном их ждала бутыль самогона, а на столе обильное угощение. Клим не знал, что его ждет. А ждало его страшное. Бутыль была початой.

 

 

 

Гуси

 

Тетка моя, Наталья, живет километрах в двадцати от МКАД, в деревне Жуковка, на берегу Десны. В восьмидесятых годах место было очень живописное. Река образует излучину, огибая заливной луг. Домик тетки стоит на склоне холма. Из окошек открывается вид на этот луг, окаймленный ветлами, растущими вдоль реки. Вода в реке чистая и холодная. На лугу паслись коровы, щипали травку гуси и утки. Изредка раздается щелчок пастушьего кнута. По осени по утрам на луг опускается туман, который усиливает звук шагов, идущего по бетонным плитам прохожего. Кажется, что он рядом, вот-вот покажется, но проходит еще полминуты и только тогда из тумана внезапно появляется человек. Тишина. Благодать.

С сыном Натальи, Виктором, мы вместе трудились на одном из предприятий Троицка. От деревни до работы, хорошим шагом, выходило не более получаса. В июне мое семейство переезжало из Москвы в Жуковку. Поближе к парному деревенскому молочку, огурцам и помидорам с грядки, сорванным с куста ягодам смородины и клубничке. Отличная закуска. Иногда, выпросив у тетки бутылку самогона, мы с Виктором, прихватив шахматы, часы, шли на задворки теткиного участка. Там, нами, был сооружен столик со скамейками.

Тетка гнала самогонку. Не на продажу, а для собственного употребления, ну и нас изредка угощала. Самогонку она гнала из пшеницы. Отличный был самогон. Тетка использовала его для изготовления настоек. Трехлитровая банка заполнялась ягодами и заливалась первачом. Через две-три недели настойка считалась готовой. Жидкость разливалась по бутылкам, а ягоды выбрасывались или в огород или в канаву. Любимой теткиной и ее подружек настойкой была вишневовка. В небольших количествах тетка делала настойку, которую мы называли «на бис». Для изготовление ее использовались хрен, чеснок и острый красный перец. Отлично прочищает мозги.

На теткин день рождения, седьмого сентября к ней приходили подружки-соседки, распивали бутылочку вишневовки, пели песни, вспоминали молодые годы, плакали – из жалости к самим себе. Расходились поздно.

Надо сказать, что Наталья была повитухой. До самой пенсии она работала акушеркой в роддоме, а после ухода на пенсию занялась «частной практикой». И однажды, седьмого сентября, часа в два пополудни, к теткиной калитке подкатила «Волга». Тетка быстро собралась, взяла свою акушерскую сумку и, уходя из дома, наказала мне слить готовую вишневую настойку, разлить по бутылкам и поставить в холодильник. Что я с удовольствием и сделал. Использованные ягоды высыпал из банки в кастрюлю, и чтобы не воняли в доме, вынес на ступеньки крыльца.

Пришли теткины подружки, накрыли стол, а тут и тетушка вернулась. Настроение у всех было хорошее, роды прошли превосходно. Подружки уселись за стол, а я, чтобы им не мешать, ушел в свою комнату. Прилег на кушетку и заснул. Проснулся я от причитаний тетушки.

Когда она успокоилась, я выспросил у нее о причинах плача. «Птичек жалко», повторяла тетка, -«гусики сдохли». К тетушкиному фартуку пристало немного птичьего пуха, а на кухне я обнаружил эмалированный тазик с пухом. Напоив тетушку валерьянкой, я отправил ее спать, да и сам, чувствуя недосып, отправился на боковую. Проснулся рано, поставил чайник. Когда он закипел, заварил «цейлонский». Сели за стол, позавтракали, чем бог послал, и тетушка рассказала, что вечером произошло. Когда попировавшие подружки вышли на улицу, они к своему ужасу, обнаружили там дохлых тетушкиных гусей. А гусей было трое. Наскоро попрощавшись с гостями, тетушка попыталась ощипать гусиков. «Не пропадать же добру», — сказала тетушка. Сделала было попытку, но поняла, что выпитая настойка не позволяет. У тетушки хватило сил только на то, чтобы оттащить дохлятину в овражек и вернувшись домой поплакать и помолиться за души свежепреставленных.

Позавтракав, я вышел на крыльцо покурить. Было довольно прохладно. Увидел, как зашевелилась трава в овражке. Показалась одна гусиная голова, а затем на дороге появилась вся троица. Ну и видок же у них был. Расщеперив крылья, с головами, с трудом удерживаемыми на гнущихся шеях, с полуоткрытыми клювами, молча (видно, что головы болят так, что гоготать не могут и вообще любое движение причиняет огромное мучения), троица направилась в сарай.

Впереди вышагивал гусак с ощипанной грудью.

Покурив, я взял пустую кастрюлю, стоявшую на ступеньках, налил воды и отнес ее в сарай.

Вышла тетушка, посмотрела на бедолаг. Я объяснил ей, что произошло. «ПЬЯНЬ», — единственно, что она сказала. Вид у тетушки и у гусей был несчастный и виноватый.

 

 

 

Дело житейское

 

Настроение у Стасика было паршивое. Еще бы, вчера с женой поссорился. Договорились в театр сходить, а он увлекся преферансом с друзьями и позабыл. Сотовый как назло был разряжен.

– Ты хоть иногда можешь мне время уделять! Спать будешь один!

Всю ночь он проворочался на диване с боку набок, да так и не заснул. Только рассвело, наспех оделся и выскочил на улицу. Свежий летний ветерок и задиристые лучи восходящего солнца оживили настроение.

– Подумаешь театр!

На улице было пустынно. Не мудрено, воскресенье, шесть утра.

– Все мужья сейчас в постели с женами, а я, — Стасик вздохнул. — Вот открою крышку канализационного люка и к-а-а-к грохнусь. Пусть ищет.

Тут крышка люка подпрыгнула и стала медленно двигаться. Стасик оцепенел от изумления. Появилась седая голова. В лучах утреннего солнца она казалась серебряной. Голова стала медленно поворачиваться. У Стасика подкосились колени, в глазах застыл ужас. Лицо незнакомца тоже было словно из чистого серебра.

– Привет чувак!

– Здрассьте, — растерянно произнес Стасик и попятился назад.

– Промазал я. Не там материализовался. Где тут у вас гипермаркет?

– Так водку рано еще.

– Не-е-е, мне бытовую технику. С женой поссорился. Хочу подарок сделать, – тут незнакомец прищурился. – А тебе чего не спится?

– Да я тоже… вроде… с женой…

– Ну, даешь чувак! И куда она тебя посылает?

– Да никуда! Сам ушел. И чего ты заладил, чувак да чувак.

– Да вас не поймешь! То вы товарищи, то сограждане, то господа. Вот и выбрал классику. Из параллельного мира я.

– А–а-а-а, — понимающе промямлил Стасик.

– У нас с этим строго. Жены сразу на перевоплощение посылают.

– Это как?

– Да очень просто. Скажем, превращаешься ты в таракана и живешь, пока не раздавят. Потом в собаку. Хорошо ежели в домашнюю. А то лазай по помойкам. Питание, случки все в антисанитарных условиях. И так, пока не пристрелят или на мыло не пустят. После в корову превращают. Тебя и доят и едят. И так далее пока жена не сжалится. У нас в параллельном мире с этим строго.

– Это что ж получается, — возмутился Стасик. – Выходит мы для вас исправительная колония!

– Прости чувак. – заторопился незнакомец. Мне спешить надо, пока жена не проснулась. Прошлый раз я ей фен подарил, теперь вот хочу холодильник. Она у меня мороженное любит. Вы обычно, что дарите?

– Ну, цветы.

– Я сейчас.

И секунды не прошло как в проеме люка появился букет. Таких диковинных цветов Стасик в жизни не видел.

– Спасибо конечно,… но все же… технику из супермаркета… Воровать не хорошо.

– Да у нас годы проходят, за долю вашей секунды. Слыхал про временной континуум. Попользуемся и вернем. Ну, пока чувак.

– А куда вы их включ… Но незнакомец уже испарился.

Зинка встретила его в прихожей. На ней был полупрозрачный пеньюар. Пахло духами.

– Стасик милый. Я уже волновалась. Ой, какая прелесть! Сейчас воды налью в вазу. А ты живо в постель!

Она кокетливо посмотрела мужу в глаза и, лизнув губы кончиком языка, добавила.

– Извиняться за вчерашнее буду.

Стасик с нежностью проводил взглядом стройную фигуру жены.

– Хорошая она у меня, – подумал он. — И не посылает никуда. Клевая чувиха.

 

 

 

Как мужик Хабарова мыл

 

В экспедициях у геологов, геодезистов, старателей на золоте ходит много разных анекдотов и баек. Байки эти я слушал, как сказки, толи верить, толи – нет. Одну такую я услышал в Охотске.

Из Якутии в Хабаровск каждый год в отпуск приезжал мужик. Приходил на железнодорожный вокзал, набирал бригаду из вокзальных бичей, брал у уборщиц ведра, швабры и давал задание — помыть памятник Хабарову. Платил за все по десять рублей. Люди старались за десять рублей – где такие деньги заработаешь? За эти деньги целый день вагоны нужно разгружать, а тут,- на пару часов, может, работы. Мужик ходил контролировал, командовал, придирался, требовал, чтобы хорошо мыли. Помыли они памятник, построил он их в ряд, каждому выдал по червонцу, — свободны! Снял шляпу:

— Ну, все, Ерофей Павлович, стой до следующего моего приезда.

Мужик был одинокий, родственников не было, зарабатывал в геологии хорошие деньги, девать некуда было.

Заходит он на вокзал — сидит его начальник экспедиции, скучает, поезд ждет,- тоже в отпуске. Поздоровались. Начальник говорит:,

— Хотел в кино сходить до поезда, тут недалеко на Амурском бульваре есть кинотеатр «Амур».

— Ну и что?

— Да билетов нету.

— И не будет, пойдем со мной, у меня есть лишний билет.

Пришли, сели в зале. Начинается кино. Начальник смотрит по сторонам,- никого, кроме их двоих, спрашивает:

— Почему народа нету?

— И не будет,- отвечает мужик, — не люблю, когда народу много, шумят, смотреть мешают, семечки щелкают, мусорят.

Начальник понял, что он купил все билеты на этот сеанс… Посмотрели фильм, пошли на вокзал, проводил он начальника на поезд.

Когда я работал в Якутии, рассказал эту байку геологам, ну как сказку, а они мне говорят:,

— Да знаем мы этого мужика, в Усть-Нере работает канавщиком-проходчиком канав.

Я спрашиваю:

— Так это правда? Я то думал, просто легенда, много таких легенд ходит по экспедициям.

— Да правда, мы лично знаем его.

Вот слушаешь такие рассказы, как сказки, а, оказывается, это все из жизни!

 

 

 

Медуза Горгона на даче

 

Мы с кумом во время отдыха на даче, в свободное от огорода и хозяйства время любим с удочкой у реки посидеть, порыбачить, мировые проблемы обсудить. А как же! Если их не обсудишь, то и рыбалка не та.

Сегодня клёва нет. Придётся сматывать удочки. Но затронутая в разговоре тема не даёт покоя и по дороге домой.

— Вот скажи, — напирает кум, шустро семеня рядом, — почему это Легенды и Мифы Древней Греции мы все чуть ли не на зубок знаем, а наши, родные, русские легенды и мифы — нет?

— Да потому, что в школе только Грецию и преподавали.

— Так нужно с этим что-то делать! – горячится он, — нужно возрождать историческую справедливость, отсылать народ к истокам, так сказать.

— Согласен, — я киваю, — вот только кто это делать будет?

— Так опять же – школа.

— И-и-и, кум, там это ЕГЭ так всех застращало, что не до древней Руси, уж поверь мне! Внучка пока к ним подготовилась, весь семейный бюджет слопала и наш прихватила.

— Куда это?

— Куда-куда… На репетиторов. А ты говоришь – мифы.

Кум почесал в затылке.

— Мда… ситуация. Ну, всё равно что-то нужно придумать. Внедрить в быт, к примеру.

— Кого внедрить?

— Леших, Русалок, Домовых – пусть несут свою службу, как в стародавние времена.

Не успел я ответить на кумово предложение, как со стороны его огорода раздался вопль:

— Да сколько же это будет продолжаться-то! И где это ты, лихоманка тебя задери, шляешься? Я что, разорваться должна на все стороны? Обещал же прополоть огурцы!

Кум вздрогнул, втянул голову в плечи, потом медленно повернул её в сторону вопящей жены.

— Ё-ё-ё! Внедрились уже! – ошарашено пробормотал он.

— Кто?

— Мифы! Только не наши, а греческие! – кум махнул рукой в сторону своего огорода.

Я глянул: неподалёку от забора, опершись на тяпку, словно на двуручный меч, стояла его жена, убедительно напоминавшая Медузу Горгону: встрепанные от прополки волосы змеились во все стороны, лицо было перекошено от злости, глаза метали громы и молнии в блудного мужа.

— Побежал я, — на ходу выдал кум и рысью помчался на зов:

— Иду-иду, куколка! Не серчай! Щас я эти огурчики мигом прополю, а ты отдыхай!

Вот такие случаются порой на даче чудеса!

 

 

 

Огурец Иванов

 

Огурец Иванов смотрел в окно своей родной теплицы. За окном шел дождь. Шел барабаня в стекло мелкими но сильными каплями. И этот бодрый перестук завораживал и манил. Да что там манил! Кричал громко и понятно: «Иванов!!! Огурец ты пупырчатый!!! Выходи! Искупаемся!!!»

По причине того, что Иванов был связан обязательствами и плодоножкой, накрепко привязавшей его к системе огуречной плети, он совершенно не мог выйти на улицу и предаться этой желанной и разгульной дождливой вакханалии. А потому, ему оставалось лишь смотреть. Смотреть и думать. Думать о хорошем и радостном.

Радостного и хорошего в жизни огурца Иванова было предостаточно. С момента своей завязи мир был благосклонен к огурцу: весенние холода не проникали в теплицу, воды было вдосталь, мощные лампы согревали, напитывая Иванова энергией и силой даже в самый ненастное и темное время…

В таких условиях огурец Иванов рос не по дням, а по часам. Рос и думал. Он думал о том, что жизнь хороша и прекрасна. И о том, что великий Творец из маленького, крохотного, почти невесомого семечка смог создать такое совершеннейшее во всех отношениях создание, как огурец вообще и огурец Иванов в частности…

Время шло. Огурец Иванов развивался. Развивался духовно и физически. Вместе с появлением на боках извилин и пупырышков возникали и вопросы бытия: «Кто я?», «Зачем я?», «Почему я?». Вместе с появлением острых колючек на пупырышках росла и острота момента. Задаваемые вопросы становились острее: «Кто я здесь?», «Зачем я здесь?», «Почему я здесь?»

Ведь в жизни хотелось большего, интересного и удивительного. Огурец Иванов, исходя из своих ежедневных наблюдений, понимал, что мир огромен и многогранен. И что если уж он, огурец Иванов, живет тут в таких условиях, то как же живут где-то там в далеком далеке другие огурцы.

Думать об этом было просто невыносимо…

Потеряв терпение огурец Иванов воззвал к Творцу. Дверь теплицы внезапно открылась…

 

Три месяца спустя.

Огурец Иванов одиноко смотрел сквозь стекло стоящей на окне трехлитровой банки. За окном шел снег. Снег, который навсегда изменил летний и чудесный зеленый мир, мир огурца Иванова.

Вместе с миром изменился и Иванов. Пожелтел, подрастеряв свои острые мысли-колючки на бугорках и пупырышках. Некогда упругая молодая зеленая кожица стала дряблой и мягкой, поддерживая свое состояние лишь за счет уксусного маринада. Вся его жизнь после теплицы казалась ему сумбурным хаотичным набором бессвязных событий. Событий, которые он с трудом мог вспомнить и еще меньше понять. Он помнил внезапно наступившую боль, когда был резко оторван от плети-дома. Как трясся в деревянном ящике на пути туда не зная куда, ударяясь боками о такие же как он огурцы, ломая иголки на пупырышках и страдая от жажды. Здесь он с горечью осознал, что огурец Иванов вовсе не является центром вселенной и мир наполнен не только радостью и светом, но и тысячами таких же огурцов, как он сам: добрыми, зелеными и бесправными. Особенно явно это ощущалось в банке, где он, сдавленный со всех сторон другими огурцами, пытался постичь смысл деяний Творца. Ведь не может же быть так, что он, огурец Иванов, был рожден для страдания. Ведь должен же быть какой-то смысл бытия!!!?

Сегодня, оставшись в банке единственно последним огурцом, Иванов понял вдруг, что жизненный путь его закончен и сегодня он встретится с Творцом. И он, собрав в комок всю свою волю к жизни, решил, что сегодня получит ответы на все вопросы, представив, как выкрикнет в лицо Творца: «Кто?», «Зачем?», «Почему?» Выкрикнет и послушает, что же скажет тот в свое оправдание…!

Творец, хрустнув с наслаждением огурцом Ивановым, встал из-за стола и подошел к окну. За окном шел снег. Шел, наметая громадные сугробы и совершенно скрывая от глаз небольшую огуречную теплицу. «Снегу много – значит урожай будет хороший!» — улыбнулся Творец. А еще он подумал, что надо бы весной поставить еще одну теплицу. Чтобы огурцов хватило до лета. «Хорошие были огурцы… Особенно – последний!»

 

Послесловие автора:

Рассказ написан от имени огурца. Все совпадения и допущения – случайны. Или нет.

 

 

 

«Поднулевой» дед

 

Принятие на вооружение или снабжение нового образца вооружения и военной техники – процедура хлопотная и нудная. Одно дело, когда разработка идёт с нуля, или модернизируются существующий образец. Совсем другое, когда кто-то сделал что-то, как говорят «в инициативном порядке», и пытается это «что-то» пропихнуть в силовые ведомства.

Во время таких испытаний весьма часто встречаются забавные ситуации.

Как-то попытались французы впарить нашему МВД свой броневичок. Обычный бронеавтомобиль, устаревшей конструкции. Через посольство вышли на руководство МВД, а то всё скинуло на единственную в министерстве контору, определяющую техническую политику во всём ведомстве. Что за контора, не так важно. Важно то, что наши согласились провести испытания броневичка на соответствие российским гостам и выдать заключение – бум брать или не бум. Разумеется, все испытания за счёт «пропиханцев».

Один из этапов испытаний – тест на морозоустойчивость. Решили погонять броневичок где-то в Республике Марий-Эл. На полигоне внутренних войск.

Приехали два француза. Мужики лет под тридцать пять – сорок. Патрик и Оливье. Ясен пень, по-русски ни бум-бум. Патрик достаточно хорошо знает английский. Оливье – только французский.

Из нас троих мой тёзка знает английский прекрасно, Кирюха – так себе, ну а я – ещё хуже. Отправились в солнечную Марий-Эл. Броневичок уже на месте.

Декабрь месяц, хорошо. Правда, вместо ожидаемых минус пятьдесят всего лишь двадцать. С таким же успехом кататься можно и в Московской области. Но сказало начальство, бурундук – птичка, ищите перья и никаких зверьков! Попёрлись, куда сказали.

Два дня откатались. Броневичок на «холодную» заводился с трудом. Кое-где на целине застревал. После покатушек решили хорошо посидеть. По дороге домой набрали «горючего». Решили не заморачиваться. Десять пузырей «водки», чтоб два раза не бегать.

Дело было где-то в конце декабря. Скоро Новый год.

По первой, за успешные испытания. Французы пьют не хуже наших. Оливье очень понравился «оливье», простите за каламбур. Поинтересовался, что за вкусный салат.

– Это «оливье», как и ты, – объяснили ему через Патрика.

– Не понял?

– Чего ты не понял? Ты — Оливье, и салат называется «оливье».

Все посмеялись.

Когда пир был в самом разгаре, и все уже достаточно тёпленькие, Патрик вдруг спрашивает:

– Who is that? – в смысле, мол, «чё это за перец?», и указывает куда-то мне за спину.

Я сижу на диване и за мной только стена. Поднимаю голову. На стене плакат с изображением Деда Мороза и актуальной надписью «С Новым Годом!».

Как объяснить французу, кто такой символ нашего Нового Года? Стали дружно вспоминать, как по-английски будет «Дед Мороз». Понятное дело, элементарная фраза «Рашен Санта-Клаус» мимо не пролетала. Даже в отдалении не маячила.

Процесс пошёл. Итак, дед. «Грандфазер». Всё просто. Но вот как будет «мороз»?

Чего только не перебрали. Варианты были разные. Все не вспомню, но встречались и «фрост дед», и «фризд», и «колд». Ни как не могли прийти к общему знаменателю.

И тут Кирюха выдал. Как, сам потом признавался, уже по трезвяку, такое сгенерировать мог только пьяный мозг русского мента.

– Во, пацаны. «Сабзироу грэндфазер»!

Мы его дружно поддержали.

– Сабзироу? – у Патрика были такие глаза, словно у рыбака, выловившего в местной речушке взамен привычного ерша или окунька тигровую акулу.

– Ну да! Ов корз! Андерстенд?

Тот сглотнул. Ему налили ещё.

– Не заморачивайся, братуха! Донт ворри, би хеппи!

Патрик залпом выпил и перевёл напарнику. У того глаза стали такие же.

Хорошо на плакате снегурки не было. Её-то как объяснить?

 

 

 

Точка, точка, запятая...

 

Мне никто не верит. И вы не поверите. Слон наступил на моё ухо еще до рождения. Хороший был слон, африканский, увесистый. Это мой отец постоянно повторял. Ему тоже наступил. Ни он, ни я совершенно слуха не имели. Ну, никакого.

Сосед, преподаватель музыки, пробовал учить меня игре на скрипке, но после второго урока, бедная "четвертушка" полетела в стенку, сосед напился до полного безобразия и больше в гости не приглашал. После четвёртой попытки поступить в школьный хор, которая закончилась так же, как и три предыдущие меня освободили от уроков пения, вчистую. В ванной петь запретили во избежание нервных заболеваний у соседей. Жизнь в искусстве закончилась резко и жестоко. Впереди маячили кальки, синьки и вечное прозябании в каком-то ненужном НИИ с анекдотами, преферансом и членскими взносами. Будущее казалось серым и невыносимым.

 

А хуже всего было на уроках русского. Я совсем не слышал запятые и многоточия, скобки и точку с запятой, путал причастия с деепричастиями и второстепенными членами. Я и первостепенных не различал! Одни из моих сочинений были густо усыпаны знаками препинания, как булка маком, другие — голыми, как лысина. Меня стыдили и унижали всяко. Привязалась кличка "Запятой". Я старался, учил правила, но ничего не помогало. Даже пробовал говорить медленно, мысленно останавливая себя на знаках препинания. Водили к логопеду и психиатру.

Мне снились синтаксические кошмары. Запятые колюче впивались в тело, вопросительный знак крюком хватал за горло, а восклицательный-бил по голове. Жизнь кончилась...

 

Отец посмеивался и даже не ругался. Не зная генетики он был уверен, что гетерозис проявляется во втором поколении. После очередного "кола" за сочинение, он доверительно сообщил мне, что, в школе испытал верный метод. Написав сочинение без единого знака препинания он, в конце, нарисовал их и подписал: "Все по местам!". Всем стало весело и ему сошло с рук. Ему-сошло...

 

Директор школы сорвал голос. "Русачка" качала головой, как игрушка "Ванька-встанька", а я уставился в красный ковёр директорского кабинета, не зная куда деваться от своего ничтожества. Про слона, ухо и тяжелую синтаксическую наследственность никто не хотел слушать. Меня просили и умоляли не калечить родной, советский язык, не позорить школу и комсомол, маму, папу и Пушкина. Последним аргументом было знаменитое: "Казнить нельзя помиловать". Понимая, что пришёл последний час, я храбро поднял глаза на своих мучителей и хрипло произнес: "Казните!". Не знаю почему, но это им понравилось и меня, в качестве наказания, назначили в редакцию школьной стенгазеты. Назначили поэтом!

 

Я никогда не писал до этого стихи, но читал их с удовольствием и много. А когда "русачка" сказала мне, что поэты могут ставить знаки препинания, где им захочется, что это право Автора, участь моя была решена. Совершенно уже не помню своё первое стихотворение в стенгазете, но помню, что оно всем очень понравилось. Я стал штатным "поэтом" нашей средней школы. Заказы сыпались со всех сторон. Я писал на "День шахтёра" и на "День учителя", выступал на всех школьных вечерах и показательных уроках для облоно. Моё сочинение "Образ старухи Изергиль", написанное онегинской строкой, отправили на областной конкурс. Я висел на "Доске Почёта", а, напротив, с портрета, хитро улыбался дедушка Ленин, призывая: "Учиться, учиться, учиться!". Но учиться времени уже не было. Я писал стихи! Везде и всем. Мальчикам — для девочек, девочкам — для мальчиков. "Запятой" был забыт окончательно, сны стали радостными и рифмованными. Я писал оды по алгебре и сонеты по физике. Стоило мне выйти к доске на уроке биологии и сказать: "Давайте, товарищи, вместе-ка, выучим тычинки и пестики!", пятёрка была обеспечена. От физкультуры, черчения и обществоведения меня освободили. Я писал стихи! Вершиной моей поэтической карьеры стала поэма, написанная по заказу директора на 60-летие его тёщи. Называлась она "Почти, как мать твою". Запомнились строки: "С такой великолепной тещей, живётся радостней и проще...." и "всем, поверьте мне, нужны такие матери жены"

 

Будущее казалось прекрасным, светлым и незапятнанным никакими запятыми...

 

Прошло много лет, я давно живу в Америке. Тут пишут и "препинаются" совсем по-другому. Иногда пишу стихи. На русском, с запятыми. Расставляю их там где надо и не надо. Даже рассказ решил написать. И Саше Коврижных посвятить.

Он в запятых — дока. Проверено. Вот пусть их и считает. Вот тогда сразу поймёт и про слона, и про ухо, и про наследственность… И ругать меня не будет больше. И вам не разрешит. Большой был слон, увесистый.

А вы не верили....

 

 

 

Я и Хемингуэй

 

Хемингуэю повезло, он жил в молодости в Париже. Дружил с писателями и художниками, работал в газете, пил бурбон, гулял, любил свою молодую жену… Потом написал, что «Париж это праздник, который всегда с тобой…»

Мне повезло больше. Я жил в молодости в Мытищах. Дружил с Гундосым и с Кротом, пил пиво, чем-то торговал, любил Верку… Я ради Верки даже как-то витрину разбил, любовь свою показывал… А они потом написали, что «…находясь в состоянии алкогольного опьянения, разбил витрину продуктового магазина и похитил муляж колбасы «Краковской»…»

Хемингуэй в тюрьме не сидел. А мне дали пятнадцать суток и я две недели красил забор вокруг отделения. Дышал краской, от этого много думал. Верка ко мне не приходила, она, оказывается, уже с Гундосым жила, так что мне опять повезло. Это я потом понял, когда пиво пил на лавочке и Гундосого увидел с коляской, а рядом Верка с животом. И тоже с пивом.

Хемингуэя всегда любили красивые женщины. Меня любили пьяные, а красивых я не видел. Нет у нас в Мытищах красивых женщин, не рождаются. Не от кого.

Хемингуэй работал журналистом и мотался по всей Европе. Я тоже из Мытищ мотался в Москву, где работал охранником. В Швейцарии, в горах, Хемингуэй влюбился в подругу своей жены и ушёл из семьи. В Люберцах, на равнине, я встретил Людку, пожилую повариху местной шашлычной, тоже влюбился и переехал к ней. Мы с ней пиво каждый день пили, ну и водку иногда.

Хемингуэю повезло, у него было трое сыновей от разных жён. Мне опять повезло больше, у моей Людки было четверо и от разных мужей. Может, один был и от Хемингуэя, я не спрашивал.

Хемингуэй очень переживал, что оставил первую жену с ребёнком и до конца жизни помогал им. Бывшие мужья Людки нам не помогали, а только мешались, так как половина из них жила вместе с нами. Потом, когда сыновья Людкины подросли, они маминых мужей, меня в том числе, с лестницы спустили. Пока было тепло, я ещё в Люберцах пожил, пиво попил, а вечером уехал.

Хемингуэй всегда возвращался на родину, в США, где его ждала семья, ждали друзья и поклонники. Я тоже решил вернуться в Мытищи, где меня всегда ждут Гундосый и Крот. Оказалось, правда, что Гундосый умер, Крот пропал, а Верке пятьдесят три года. Вот так время пролетело, под пиво.

Хемингуэю повезло, он выжил в страшной автокатастрофе. Долго лечился, но врачи поставили его на ноги и он снова вернулся домой. Мне тоже повезло, меня машина сшибла, но не насмерть. «Скорая», правда, без денег в больницу не везла. А откуда деньги, я Верке последнее на пиво отдал. Сам дошёл, ногами… Вот только возвращаться не к кому и некуда.

Хемингуэй застрелился из охотничьего ружья. Он сходил с ума и не хотел, чтобы сыновья и бывшие жёны видели его безумным и немощным. А мне не повезло – с ума я сошёл, но у меня нет ни ружья, ни бывших жён, никого. Так что немощным меня только санитарки видят, но они особенно не присматриваются. Живой и ладно.

И пиво уже не помогает. Да и не дают его здесь. А когда просветление наступает, я думаю, что вообще зря свою жизнь пиву посвятил. Как-то по-другому надо было, но как? И спросить не у кого – Крота нет, Гундосого нет, санитарки внимания не обращают, Верка не приходит, как и тогда, в молодости. Пиво пьёт, наверное. Интересно, что Хемингуэй про это писал, надо обязательно прочитать, но… Теперь только в следующей жизни прочитаю, если она будет. Эта-то пролетела, как бутылка пива в электричке – только открыл, она уже закончилась, а от Мытищ ещё не отъехали. Не повезло мне, наверное. Надо было…

…надо было сразу две брать. Не бутылки — жизни…

Рейтинг: +3 Голосов: 3 100 просмотров
Комментарии (8)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования