2-й поединок полуфинала ВК-18

26 мая 2018 - Александр ПАН

ГОЛОСОВАНИЕ ЗАКОНЧЕНО

ПРОСИМ АВТОРОВ И ГОСТЕЙ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ДИСКУССИИ

 

 

 

История одного боя

Вячеслав Грант

 

Я видел сон, что подо мной

Дома, дороги и поля,

И купол неба голубой

Касался солнца янтаря.

 

Я плыл по снежным облакам,

Клубился разноцветный рой,

Верхушек сосен и желтел

Подсолнух важной головой.

 

Я видел сон. Но наяву

Шли танки, подняв триколор,

Гремя броней, по полотну

Моих дорог, где дом родной.

 

Вооруженный до зубов,

Пришел в мой дом мой кровный брат,

Круша весь мир вчерашний мой.

Скажи, так в чем я виноват?

 

Что узы "братские" твои

Не смог без устали терпеть,

Что на исконном языке

Мы песни захотели петь?

 

                              Е. М.

 

На вырванной из потолочного перекрытия стальной арматуре висел массивный кусок плиты. Он беззвучно раскачивался из стороны в сторону, угрожая оборваться. Упав влево, он непременно накрыл бы едва повзрослевшего Сашку, вправо – немало повидавшего Николая.

Волна боя пронеслась, отбросив в разные стороны наступающих и обороняющихся. Кто где?

Оба с трудом приходили в себя. От близко разорвавшейся мины гудело в висках, звенело в ушах. Одного отшвырнуло взрывной волной, другого отбросило обломком стены. Горло и нос раздирало от едкой штукатурки, глаза слезились от пыли. Восстанавливалось сбитое дыхание, медленно возвращались силы.

Николай попробовал повернуть тяжёлую голову. «Шевелится – уже неплохо». Приподнял руки. Левый рукав разорван, кисть в крови. Пальцы двигаются. Слева услышал стон. Хрустя раздроблёнными осколками кирпича и бетона, приподнялся на локте. В трёх метрах от себя увидел закованное в бронежилет тело бойца. «Не из наших», – определил сразу.

Тело шевельнулось. В сторону Николая повернулось засыпанное серой пылью лицо с двумя пятнами чёрных глаз.

– Ты откуда? – спросил Николай.

– С Донбасса, – послышался слабый, но уверенный голос. – А ты, сука, – «укроп»?!

– За суку получишь!

– Если успеешь, – так же злобно ответил горячий Сашка.

Угрозы не были пустой бравадой, рядом с каждым лежал заряженный «калаш».

Сашка потянулся за «стволом».

– Не суетись, пацан, – одёрнул немолодой, – у тебя проблемы с ногой, истечёшь.

– А у тебя – рука, – ответил юнец.

Николай подполз ближе, вынул охотничий нож.

Сашка резко дёрнулся, но замер, ощутив резкую боль в ноге.

– Не суетись, говорю, истечёшь. Много крови.

Бывалый распахнул «броник», от нижней части куртки отрезал полоску ткани, выше колена наложил тугую повязку. Разорвав упаковку бинта, перебинтовал кровоточащую голень. У самого по ладони обильно потекла кровь. Стёр пыль с лица «врага», догадка подтвердилась. Подал бинт.

– Замотай мою левую. Она нам ещё пригодится, племяш.

Кривясь от боли, Сашка всмотрелся в небритое лицо.

– Дядько, ты?

Не поднимаясь, принял бинт, неумело обмотал протянутую руку.

– У тебя проблемы, нужна срочная помощь, – убедительно сказал Николай.

Не дожидаясь согласия, перебросил через плечо руку племянника, приподнялся на коленях, выпрямился и, как мог, потащил раненого к лестнице.

Спускались медленно, пошатываясь, боясь упасть: один, осторожно ступая, разгребал ступней осколки кирпича и после этого переносил на неё вес двух тел; другой, стиснув от боли зубы, опираясь на здоровую ногу, стаскивал по ступеням больную.

Наконец вышли из терминала. С обеих сторон напряжённо смотрят бойницы огневых точек. В каждой притаился ствол. Идти влево – достанет пуля «укропа», вправо – очередь сепаратиста.

Николай опустился на колени, из-под расстёгнутого «броника» и обрезанной куртки вытащил кусок светлой майки, отсек ножом. Поднял ткань вверх, покачал из стороны в сторону.

Просьба о пощаде остудила пыл прицелов.

Вновь подхватил лежащего под руку, выпрямился и осмотрелся по сторонам.

– Дядько, иди к «украм», – негромко произнёс Сашка.

– Не получится, – так же вполголоса ответил Николай. – Там с твоей ногой возиться не станут.

Набрав полную грудь воздуха, дядя сделал осторожный шаг. Потом ещё и ещё. Алая повязка с куском светлой ткани двигалась на юго-восток. Прерывистая дорожка бурых капель, расползаясь по щебню, тянулась вслед. Одного тащили к своим, другой на трёх общих конечностях ковылял в плен – по родной украинской земле «оккупантов укропов» и «террористов сепаратистов».

 

…Аэродром принимал всё новые и новые военные грузы и подразделения силовиков для подавления сопротивления повстанцев Юго-Востока.

В ночь на 26 мая 2015 года сводный отряд военных добровольцев в составе 80 человек без единого выстрела вошёл в новый терминал Донецкого аэропорта. Уведомив военных ВСУ, охраняющих стратегически важный объект, о переподчинении его руководству самопровозглашённой республики, утром отряд так же бесшумно и бескровно оставил терминал. Часть помещений заняли 120 бойцов народного ополчения.

Командиры обеих сторон условились не применять оружие в отношении друг друга. Однако в одиннадцать часов дня произошёл внезапный авиаудар штурмовиков СУ-25 и вертолётов МИ-24 ВСУ, был открыт огонь из зенитных орудий и гранатомётов, применены фосфорные боеприпасы.

Так началась битва за Донецкий аэропорт. К боям были привлечены артиллерийские орудия, БМП и танки, тысячи бойцов. Аэропорт переходил из рук в руки.

Через двести сорок два дня оборона аэропорта завершилась. Оборонять было нечего. От грандиозного сооружения стоимостью двести миллионов долларов остались руины. С обеих сторон погибло более полутора тысяч человек, сожжено сотни единиц военной техники.

 

…Александр убедил командира «допустить побег» родственника-спасителя за линию боесоприкосновения. В районе Авдеевки переход был успешно совершён.

Простившись, мужчины больше никогда не встретились. После «дебальцевского котла» Николай домой не вернулся. Хирургам удалось спасти ногу Александра, но коленный сустав утратил прежнюю подвижность. Сменив АК на снайперскую винтовку, боец продолжил защищать рубежи своей республики.

 

 

 

Самарканд-45

Анатолий Агарков

 

Узбекский Самарканд понравился Луке ещё меньше, чем китайский Мудадзян, где его ранили уже после штурма. Всё казалось чужим в этом городе – и дома, и мечети с высокими минаретами, и люди в длинных грязных халатах, и небо над головой. Здесь оно было белое, чуть затемнённое тучами у горизонта. А может, то были далёкие горы?

Позавтракав и покурив, раненые лежали в кроватях, ожидая обхода. За окном, за больничным забором маршировали не в ногу ополченцы трудармии, а чей-то голос надрывался:

— Левой! Левой!

По-узбекски сидя на кровати, лейтенант Скворцов рассказывал о вчерашней самоволке в кино.

— Опоздал. Захожу – темно. Постоял, пригляделся – вижу, девушка одна сидит. Стрижена коротко, как студентка. Я к ней. «Не помешаю?» – говорю. Поворачивает головку свою – мать чесная! Ну и рожа! Но отступать поздно. «Вообще-то зал полупустой, — говорит. – Но, если не на колени, то садитесь». Шутит. С такой-то рожей лучше дома сидеть. Ладно. Сидим, молчим, смотрим. Я ей руку на коленку – шасть. Она поворачивает ко мне своё лошадиное мурло: «А по физии?» Нет, честное слово, лучшее оружие для девичьего целомудрия – вот такая рожа. Мне интересно стало, что дальше будет, да и в зале одиноких женщин больше не было. «По физии нельзя, — говорю. – Я раненый из госпиталя – со мной надо осторожно, то есть, деликатно». «Понятно – контуженый». А язычок-то у неё ничего – отбрить может. Мне такие нравятся. Сидим, молчим, смотрим – моя рука на её коленке. Коленка так себе – костлявая, встречал я и лучше. Но, сами понимаете, коленка – это не главное: интереснее то, что выше. Кино кончилось. Я: «Провожу?» Она: «Если не боитесь». Я: «У меня в тумбочке медаль «За отвагу»». Она: «Надо было прихватить, вместе с тумбочкой». Нет, честное слово, интересная бабца. Ах, если бы не рожа! Зашли в какие-то закоулки. Шпана местная кучкуется – аборигены косорылые. Скучают. Нас увидели – смешки пошли. Тут у меня план созрел. Думаю, если выпить, то и спутница может понравиться. Я к шпане: «Что, крысы узкоглазые, над русским офицером глумиться вздумали?» Они молчат. Она за руку тянет: «Не связывайся: ты уйдёшь, мне здесь жить». Зашли в подъезд, я тюльку погнал: «Чёрт! Зря я так со шпаной — сейчас дождутся и прикончат одного». Она поверила – а, может, и нет, но говорит: «Оставайся у меня, утром уйдёшь». Ключом дверь открыла. Крадёмся тёмным коридором, я таз зацепил – тот упал: грохот по всей квартире. Она шепчет: «Экий ты неловкий. Сейчас хозяйка проснётся». Добрались до её комнаты…

В коридоре послышались шаги и разговор – начался обход палат.

Скворцов юркнул под простыню, торопливо заканчивая:

— Вообщем, Рита её зовут. Она эвакуированная из Ленинграда, консерваторка и еврейка. Выпить у неё не оказалось, а попец такой же костлявый, как и коленки…

— Ну, дела! – восхитился рассказу юный лейтенант Устьянцев.

Лука высказал своё мнение:

— О женщине скверно может говорить либо законченный трепач, либо неудачник в любви.

Обрусевший кавказец Скворцов повернул к нему возмущённое лицо и сказал, раздувая ноздри крючковатого носа:

— Это кто там провякал?

— Верно мамлей сказал, — вмешался капитан Коробов. – Ты руками в туалете всё сделал, а консерваторку свою придумал.

Скворцов откинулся на подушку с обиженным лицом. С командиром разведроты Коробовым спорить никто не решался — он прошёл западный фронт, орденов и ранений у него было поровну.

Лечащего врача звали Галина Александровна. Это была женщина тридцати с небольшим лет, с очень красивым и грустным лицом. Раненого в голову и конечности Луку она заставила задрать нательную рубашку, старинной трубочкой приставленной к уху, прослушала его дыхание. При этом её золотистые локоны касались его щеки, и ему было приятно и неловко.

— Богатырь! – сказала она и мягко пошлёпала Луку по мускулистой груди. У неё были усталые, чуть продолговатые зелёные глаза и кудрявые волосы до плеч. Её улыбка в одно мгновение лишила Лукьянова безмятежности.

Закончив осмотр, она окинула палату весёлым взглядом:

— Ну что, самовольщики, кто вчера в клубе с местными дрался? В госпиталь жалоба поступила…

Она была незамужем, её боготворили все мужчины госпиталя. Галина Александровна знала это, но успешнее справлялась с ролью мамы для своих подопечных, чем кокетливой красавицы…

Всё-таки хорошо, что нет зимы в Самарканде. Можно было спускаться во двор и ходить в клуб без больничного халата. В клубе Лука обязательно познакомится с девушкой, похожей на Галину Александровну – пойдёт её провожать и останется ночевать. Только жаль, что он не такой бойкий, как Скворцов – не умеет врать и целовать женщинам руки. Но ему, может быть, повезёт, и в него влюбятся в такого, как он есть. Вон ведь Галина Александровна улыбается, когда поглядывает на него. Впрочем, сколько ей лет – тридцать, тридцать пять? Не девица уже, а красивая…

— Драться не стоит, – сказала она. – А гулять надо – рекомендую. Впрочем, у нас тут по вечерам и во дворе весело – гармошка играет, девчонки приходят.

— Ага, приходят, — подхватил Скворцов, – Расфуфыренные, гордые, неприступные, как фашистская крепость Кенигсберг.

Лука видел в окно, как в беседке вокруг гармониста собираются раненые, медсёстры… и девчонки из города действительно приходят. Танцевали парами, и по их лицам казалось, что ушедшая война – это лишь сон, который не вспомнить и не забыть. Лука им завидовал, но не мог преодолеть смущения своей искалеченностью.

— Но раз приходят, значит, интересуются, – сказала врач.

— Они в беседку приходят; нет, чтоб в палаты, – печально посетовал неходячий Устьянцев.

Галина Александровна задумалась. В зелёных её, чуть разбавленных синью, глазах запрыгали искринки.

Лука подумал, что она всё-таки моложе: лет двадцать восемь – не более.

Врач тряхнула кудрями, и заговорщески подмигнула Устьянцеву:

— А что? Это идея. Вот я поговорю с начальником госпиталя.

— Ну, Аксакала ещё можно уговорить, а коменданта корпуса разве сломаешь? Это же кондовая личность, – махнул рукой Скворцов.

— Вон вы как о нас…– удивилась и будто бы обрадовалась Галина Александровна.

После её ухода, Скворцов подсел к Устьянцеву на кровать и вполголоса, косясь на Луку, стал рассказывать очередную любовную байку. Капитан Коробов подошёл к окну. Был он невысок, худ и жилист, с совершенно белой от седых волос головой. Лицо было изрезано глубокими морщинами и старило значительно больше его сорока лет.

— Не спишь, пацан? – спросил он.

— Нет, не сплю, — сказал Лука, не открывая глаз, боясь спугнуть видение прекрасных лодыжек только что ушедшей женщины.

— А что делаешь?

— Думаю.

— Ты большой русский мыслитель? Да?

Лука с сожалением открыл глаза, и повернул голову к капитану. Что ему надо? Приколоться? Повоспитывать? По словам и голосу – не понять. Таким задавленным голосом, подумал Лукьянов, где-нибудь в старом замке пугает людей призрак убийцы: «За что я его? За что?»

Подумал и развеселился.

Коробов продолжал:

— Скажи мне, мыслитель, откуда ты родом. Женат? Кадровый? Впрочем, вижу, что нет…

К чему все эти расспросы, ломал голову Лука, да ещё от немногословного, всегда сдержанного капитана Коробова? Тон ещё этот… Чем ему Лука не угодил? Первый раз он видел капитана таким злым.

— Заметил, пацан, какая врачиха у нас принципиальная? В каждой складке халата по принципу. Но, в конечном итоге, и она баба – вид и запах мужика будит в ней беса. Для хохлатки, видишь ли, даже если она образованная, не важно, что внутри петуха – лишь бы хвост и гребень поярче. Я ведь сразу приметил, как она на тебя смотрит. Другие для неё – больные с дырками, язвами, переломами. А тебя всего норовит ощупать и осмотреть, будто вырезку на базаре…

Позднее Скворцов ему прояснил, покрутив пальцем у виска:

— Ты что, дурак? Да любит он её. А она в палате только тебя видит, только возле тебя вьётся… Вот он бесится и ревнует.

— Не замечал, — густо покраснев, сказал Лука.

— Я и говорю – дурак.

В следующий обход Галина Александровна пришла с главным хирургом госпиталя. Они заставили Луку встать, походить по палате с костылём, потом без него. Снова заставили лечь и щупали сквозь бинты неправильно сросшиеся после ранения кости лодыжки. Рассматривали рентгеновский снимок и спорили.

Лука не слушал, а смущённый и взволнованный следил за её пальчиками, поднявшимися с повязки на голую кожу бедра и нежно трепетавшими там. Он не знал, как избавиться от последствий прихлынувшего желания, а врачи всё спорили, не обращая на него внимания.

Потом хирург-старичок ушёл, а Галина, мельком взглянув, сразу поняла его состояние и очень весело улыбнулась. Глаза просто искрились лукавой радостью.

— Ну, что, богатырь, будем операцию делать? Не оставаться же калекой на всю жизнь такому красивому парню.

Луке долбили сросшиеся неправильно кости, и он снова обездвижил на целый месяц. Потом опять костыли и, наконец, с Луки сняли гипс.

Перед ужином его вызвали к лечащему врачу.

Он постучался и осторожно открыл дверь в ординаторскую. Галина Александровна была одна. Увидев Луку, резко встала – отвернувшись, отошла к окну. Стояла к нему спиной и молчала. Молчал Лукьянов, не зная о чём говорить.

В открытую форточку ветер вносил ароматы незамерзшей земли, будоражащие душу, словно хмелящее вино. А у окна стояла она с гордой спиной, изящной шеей, прикрытой густыми золотистыми кудрями – такая стройная, желанная и недоступная.

Луке ещё казалось, что независимо от неё существовали её ноги в капроне, выдержанные в каких-то Богом данных пропорциях – похожие на стволы молодых пирамидальных тополей. Каждый ствол не тонкий и не толстый – сильный, пружинистый, живой; облитый гладкой корой.

Господи, как хочется прижаться губами к этим лодыжкам! Щемящее чувство тоски и радости охватили его душу, да к тому же робость за откровенные и смелые мысли. У него ещё не было в жизни близости с женщиной, и он не тяготился, как другие, недостатком их общества на фронте. А вот теперь томился отсутствием опыта – ведь от него явно чего-то ждут. Чего? Господи, подскажи – что сделать и как сказать?

— Уезжаете? – голос её вдруг стал незнакомым, грудным, ломающимся от волнения. – Домой? Когда поезд?

— В шесть утра, – сказал Лука и облизал пересохшие от волнения губы. – Домой – меня мама ждёт.

— Мама – это хорошо. Я закончила дежурство – проводите меня? – она обернулась, совладав с собой, и голос её стал прежним – мягким и строгим – глаза излучали грусть и нежность. – Идите, ужинайте, прощайтесь с друзьями. Через час я жду вас у ворот. Кстати, я живу совсем близко от вокзала.

Лука ушёл возбуждённый и смущённый, не веря предстоящему счастью, боясь сделать что-нибудь не так и опозориться.

Лука ушёл, а она, присев на кушетку, думала о нём и о себе.

Его нельзя было не полюбить. Он был красив, этот младший лейтенант — русоволос, голубоглаз, выше среднего роста, с хорошо развитой мускулатурой. Им нельзя было не любоваться, когда он, по пояс раздетый, умывался под краном. Под краснеющей кожей туго перекатывались, играли и подрагивали жгуты мышц – просили работы. Он был очень похож на её мужа.

Она никогда не забывала его – офицера-моряка, погибшего в блокадном Ленинграде. До и после него у неё не было других мужчин. Он навсегда остался первооткрывателем огромного и удивительного мира любви, о котором она так много слышала и так мало знала до встречи с ним.

Галина Александровна сама не знала, что она хочет от Луки и чего боится.

Она хотела, чтобы с этим юношей всё было так же, как с мужем, когда она забывала себя от одного его ласкового прикосновения. Она боялась, что ласки Луки сильно напомнят ей мужа, что боль этого воспоминания будет такой сильной, что её сердце не выдержит и разорвётся на мелкие кусочки.

В то же время ей казалось, что достаточно Лукьянову сделать одно неверное движение, сказать одно неуместное слово, не так вздохнуть или поцеловать её, и всё, о чём мечталось, полетит к чёрту – не будет волшебной ночи. Будет простое соитие мужчины и женщины, исполняющих свой природный долг, удовлетворяющих свои инстинкты. И это, конечно, будет жуткая драма для её ранимой души.

Но был и другой внутренний голос, который нашёптывал ей: «Всё-то ты выдумываешь, подруга». И действительно, её неудовлетворенная щедрость на ласку была столь огромной и пронзительной, что казалось ей иногда – и не могла никогда быть удовлетворенной. Это сковывало…

Красивый и сильный Лука казался ей беззащитным, с хрупкой душой, нуждающимся в утешении и мудром совете существом. И это тоже тормозило…

Она жила в коммунальной квартире, занимала маленькую, почти пустую комнатку – стол, два стула, старая тахта. Они пили чай, и Луке эта церемония давалась с большим трудом: руки ходили ходуном. Он и разговор поддерживал короткими, с трудом рождающимися фразами. Говорила она, на правах хозяйки – на правах старшей по возрасту и жизненному опыту.

Между прочим, сказала:

— Ты не думай обо мне плохо: я – не развратная бабёнка. Просто запал ты мне в душу, вот и хочу проститься по-человечески. Ты уедешь – мне память останется, а может, и ребёночек. Вот такой кучерявенький…

Она ласково потрепала его шевелюру, встала и легла на тахту, согнув ноги в коленях. Подол платья сполз на живот, обнажив кружевные каёмки трусиков и стройные, нестерпимой для мужского взгляда белизны ноги.

— Иди сюда.

Лука встал на колени у тахты и уткнулся губами в её руку, чтобы не видеть ноги – влекущие, сводящие с ума, вгоняющие тело в лихорадочную дрожь. Она притянула его голову и поцеловала в губы. Целоваться он тоже не умел — ему катастрофически не хватало воздуху. Чтобы не задохнуться и не оттолкнуть её, он скользнул рукой вниз между её бёдер.

Она вздрогнула всем телом. Потом взяла в ладони его лицо, долго и пристально смотрела в глаза, будто отыскивая в них что-то или ожидая чего-то, наконец, сказала:

— Ну, что же ты? Разденься – разве можно одетым?

Непослушными пальцами он стал расстегивать китель.

Она встала и потребовала:

— Отвернись.

Лука отвернулся к окну, за которым уже властвовала ночь, но на стекле увидел её отражение. Она торопливо сняла с себя всё, потом серёжки из ушей и юркнула под плед на тахту. Та жалобно скрипнула.

А к Луке вдруг пришла решимость. Посмотрим, как ты заскулишь, когда лягу я, подумал он о тахте. Потушил свет и разделся…

Проснулся он от тихого позвякивания чашки о блюдце. Галина, облачённая в домашний халат, сидела на тахте, по-узбекски поджав ноги, и пила чай. Увидев его открытые глаза, она улыбнулась и подмигнула:

— Знаешь, сколько времени?

Лука закрыл глаза. Всё ясно – она готова к расставанию. У неё было время к этому подготовиться. А он ещё нет. Он ещё во власти волшебной ночи. На его губах вкус её губ, в носу – запах тела, а в ушах восторженный шёпот:

— Господи, как хорошо!

А теперь ночная чаровница уступила место врачу Галине Александровне:

— Вставай – опоздаешь, завтрак уже на столе.

Она заметила его обиду и растерянность, немного смягчилась:

— Хочешь, провожу?

Он не хотел. Оделся, молча попил чаю с бутербродами.

— Хорошо держишься, — сказала она с упрёком, прищурив глаза.

Он кивнул, прощаясь, подхватил вещмешок и шагнул к двери.

— Лука!

Он застыл у порога и обернулся, лишь когда услышал шлепки по полу её босых ног. Она бросилась к нему на шею.

— Господи, вы, мужики, словно дети малые: не посулишь вам конфетку – ухом не поведёте. Так ведь и уйдёшь, не попрощавшись, — она вжималась в него всем телом и шептала на ухо. – Разве я этого заслужила?

— Поедим со мной, — сказал он.

— Поедим, — согласилась она.

— Насовсем, на Урал.

— Поехали насовсем, — она ткнулась лбом в его грудь, дрожь прошла по её телу, будто задавленный всхлип. – Намучаешься ты со мной. Плохо тебе будет и без меня, Лукьянов. Я знаю. А нам ведь было хорошо – не обошли нас стороной минутки счастья. Коротенькие они были, но до чего сладкие! Да и то: не количеством вместе прожитых лет меряют счастье – высотой пережитых чувств освещает оно нашу жизнь. Если ты, Лука, меня действительно любишь, то можешь гордиться — ты разбудил во мне сильное ответное чувство. А теперь уходи. Стой. Поцелуй меня.

Лука стал мужчиной этой ночью, но целоваться ещё не научился.

— Иди, — усмехнулась она, отстраняясь.

Потом склонила голову на бок, лукавая улыбка коснулась её губ:

— У меня есть твой адрес.

— Напишешь? – спросил Лука, поправляя вещмешок на плече.

— Напишу, если родится малыш — как же ребёнку без отца? Ну, всё-всё, иди – опоздаешь…

На вокзале неожиданная встреча – на перроне стоял, сутулясь, капитан Коробов. Его лицо было сумрачней обычного.

— Отойдём, — глухо сказал он.

Они отошли в конец перрона, где не было никого. Коробов достал из кармана шинели пистолет «Вальтер», повертел в руках, протянул Луке:

— Трофейный. Дарю.

— Спасибо, но зачем?

— От греха — пристрелить тебя хотел, пацан. Я ведь знаю, где ты ночевал – вот злость и ударила в голову. Думал, встречу вас на вокзале: тебя шлёпну, потом себя – пусть знает. Однако подумал: причём тут ты – всегда женщины нас выбирают, а не мы их. Ну, раз ты уезжаешь, а она осталась – у меня снова появился шанс. Так что, бери подарок и … удачи тебе на гражданке!

Минуту помедлив, они обнялись – крепко, по-мужски.

 

PS В 1993 году из пистолета, подаренного капитаном Коробовым, пенсионер Лукьянов Лука Фатеевич застрелил депутата областного законодательного собрания и криминального авторитета Кузьмина Николая Васильевича, известного в преступном мире под кличкой «Корсак».

Но это уже другая история…

Рейтинг: +4 Голосов: 4 329 просмотров
Комментарии (25)

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования