Собрание снов Большой Медведицы

11 июня 2016 - stark47
article10043.jpg

 

 

 

 

Краткое содержание

двух предыдущих

«Собраний»:

 1) О самом Великом Человеке

и

2) об   Н.Н. Адамове

О воскурении и

о  курении

Ильин С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

От автора:

Люди черкают на скалах, деревьях свои инициалы – имена, желая оставить по себе след…

Но ведь всё, на чём они пишут так же преходяще и уж если ставить след, я считаю, так на Нём, в Его памяти, Его любви, ибо если и есть что -то в этом мире действительно «Есть» — действительно необычно Вечное и подлинно Чудное – то это Великий Дух Вершитель Вселенной и миров Иегова Бог, нежно любящий нас – детей своих, которых Он наделил Своим духом, вплетя его в прекрасных форм мышцы и кровь, и которых души согревает и лелеет неистощимым теплом внимания Своего. Как ощутить Его? …Глаза закрой, они здесь не помогут. Они даны нам, чтоб ощущать то, о что преломляется луч света, то что размещается в нашем трехмерном пространстве. (X, Y, Z)

Еще будучи юношей, только начинающим постигать сущность Вседержителя, я помню, как пришел к выводу ощущений ограниченных пространств.

Я тогда рассматривал некое существо в одном измерении (Х) и понял, что для него Вселенною будет окружность. Это его «Альфа» и «Омега». Своими глазами, которыми он смотрит в том же измерении, конечно, он просто не сможет увидеть  точки ни  А, ни Б, ни что-либо иное,  пусть хоть в миллиметре от его пути, да и представить не сможет.

Пойдя далее я понял, что для существа живущего в измерениях (X; Y; — плоскость), всем «существующим миром» будет соответственно сфера (множество точек равноудаленных от центра окружности(поверхность воздушного шарика) со всеми вытекающими последствиями в отношении А и Б и т.д.

Ну, а дальше, дальше идем мы с вами… А для нас – три измерения X, Y, Z– круг, шар, который не выпускает нас и не выпустит (!) за свои пределы силой тяготения к центру. Так что даже самые легчайшие частицы света на своей предельной скорости все же завернут по кругу.

Но, слава Богу, он устроил этот мир не тесно; так, что наша галактика с нашей Землей – лишь крохотный островок на могучем еще неизведанном теле Вселенной планеты.

И пока перед нами стоит все та же первоначальная задача, данная еще первым двоим «поселенцам» — превратить ее (Землю) в цветущий сад. Сами люди, хоть и под руководством такой могучей личности как Сатана, все же не смогли справиться с ней. Но уже скоро, мы приступим к ее выполнению вновь под руководством нашего Отца.

Аллилуйя!

…Все это хорошо…

Но, как ощутить-то… Его? Итак, как мы поняли уже, глаза тут не подмога. Закрой их.

Видишь, хоть ты себя и не видишь, но ты – есть… Ты ощущаешь свой дух, его пульсирующую силу. Вот этим духом и щупай, мыслью его Его и осязай… как Солнце…

 Какое оно?

Большое, желто – белое, горячее… Зачем обжигать нежные глаза смотря на него? Все равно не увидишь – какое оно есть. Ибо ты в лучшем случае, увидишь лишь его ОБРАЗ. А у него их много… мы все видим его по разному: мышь, стрекоза, человек и тот, кто создал его…

А потому, с легкой душою предоставь ему самому свободно писать себя на горячих холстах ваших закрытых век. Но одно можно сказать определенно: какие бы это ни были автопортреты, портреты, в пейзаже и без, эскизы и просто наброски все они будут связаны с ТЕПЛОМ.

Ибо в Солнце нет и грамма холода. Оно ему противоестественно. От него, при желании, можно убежать на «самый – самый далеко» и там замерзнуть на северном полюсе, но рядом с ним никак не озябнешь. Оно может спалить в гневе неразумного и, не берущего в расчет его силу, человека, но замерзнуть от него просто невозможно…

В Боге нет зла…

С Пал Палычем мы знакомы уже более полугода. Познакомились благодаря общему знакомому, с которым впоследствии случилось страшное несчастье – душевная болезнь.

Сами понимаете, какой это удар для близких того человека и потому мы старались никогда не упоминать его имени между собой, дабы не бередить раны.

С Пал Палычем я занимался изучением библии и он из ревностного ученика уже давно превратился в моего горячего друга. Но сегодня этот сорокалетний мужчина с красивым лицом горячим не был. Он сидел на моем диване, чувствуя себя вполне естественно – в расстегнутой на груди рубашке и медленно задумчиво потягивая чай.

Сейчас он долго рассматривал одну иллюстрацию в журнале Сторожевая Башня.

— Вот эта удивительно выразительна, — сказал он протягивая его мне.

Я поглядел:

 

— Кстати, помню, на собрании, — продолжил он, — при обсуждении статьи она прошла незамеченной. Я еще очень досадовал что образ такой мощной художественной силы прошел в пустую.

— А что здесь в смысле? – спросил его я.

— Здесь чудо… художественное… маленькое, а может и не маленькое. Посмотрите: громадное красно – желто – белое горячее солнце и хрупкая прямостоящая трава, полностью зависящая от него. Какая грандиозно – необъятная пропасть между их силами, возможностями, заботами…

В тексте здесь говорится, что Иегова назвал Авраама своим ДРУГОМ! Вы понимаете…?

Глаза Пал Палыча разгорались по мере продвижения его мысли и сейчас, во время этой паузы, они просто уже полыхали впившись в меня. Вот таким он мне нравился. Мне нравилось, нет, не нравилось, а я просто любил и млел от его неиссякаемого умения удивляться.

— Вы, понимаете? – повторил он, — «Травинка, появляющаяся на короткое время, цвет которой опадает в полдень», полюбилась Солнцу и потому будет цвести вечно, ибо она ДРУГ Ему. Вы понимаете…?

— Да, Пал Палыч, я понимаю. Сильно…

Мой гость со вздохом опустился на диван и тут же, буквально, «выключил» глаза. Нет, они глядели, но, помоему, «на автомате».

— Чего то, Пал Палыч вы сегодня не в духе, как мне кажется, — заметил я.

— Вот вы и напишите про это…

— Про что? – не понял я его – Про вас, про то, что вы не в духе?

Пал Палыч досадливо поморщился:

— Про солнце…

Я несколько помолчал, перед тем, как что- нибудь сказать: — Хм… — но так и не нашел, что ответить на это…

— Нет, я серьезно. Мне нравятся ваши стихи, Сережа, ваши песни еще более, но… напишите про Него… словом без стиха, словом, каким мы говорим сейчас с вами…

Пал Палыч вновь заметно оживился, но теперь уже, как то, внутренне корчась от какой-то своей мысли.

— Понимаете, Сережа, чего то меня гнетет в последнее время. Не знаю… Может и блажь все это… пройдет… Раздражаюсь что-то…

— Отдохните…

— Да отдыхая и раздражаюсь еще более. А если включаю телевизор, то и угнетает и, буквально, бесит, что «что от рассвета до заката» одни наши проблемы…, или наши увеселения… и все это без Него…

Ни слова о нем… Ни «спасибо», ни «пошел ты…». Нет, я серьезно. Пускай хоть ругали бы, но вот именно это немое игнорирование и выводит меня. Получается подобно тому, как если бы мы из речи совершенно выкинули бы слово «Земля», как устаревшее, ненужное понятие, или просто не суть важное как предмет. И продолжали бы вполне нормально общаться, говорить, типа: «Самолет прилетел и мы сошли».

«Дожди выпали обильные и из того, по чем мы ходим, полезли дивные разнотравия и ароматы». Или «То, что под нами, в этих краях было явно богаче. Оттуда все так и перло; а то и покопавшись там, можно было найти еще и золото…»

Вот с такими предложениями и им подобными у меня ассоциируется современная обстановка, и несказанно нервирует.

Соответственно и книги: если там не про мордобой, а «жизненные» «психологического рисунка», то опять же, вся ситуация, как правило, сводится к тому, как Гриша полюбил Машу, а Маша полюбила Джона. И как Маша уехала к Джону, и там, сидя в высоком терему думала, что «Не пойму,

Отчего же, почему?

Жажда к Грише одному?

Ах, отчего же Джон не Гриша?

Ах, там где Гриша, был бы Джон…

Ах, зачем я Маша, а не Миша?

Ах, отчего же Рейн не Тихий Дон?

После этого от умного читателя ожидаются складки у бровей и тихий скрип в голове: «Да…жизть…что же  ты такое…?»

Я тихо смеялся: — я не понял, Пал Палыч, это что – ваше собственное стихосложение?

— Да. Любой свет хоть как-то отражается. Вот от меня, наверное, и отразилось, то, чем на нас светят.

— Вам надо, Пал Палыч, самому писать, и тогда перестанете брюзжать – улыбался я.

— Да нет, я серьезно… Это я с одной стороны взял. А вот, например, у вас – другая крайность: одни стихи… все возвышенно…

Да нет, я повторяю, мне нравятся ваши стихи, но понимаете… как бы вам сказать… Торт ваш хорош, но и на первое – пироженое…

Понимаете, хотелось бы иногда немного простого хлебушка с солью и даже с лучком… вот, понимаете…?

— Хм…я…

— Вот, например, — продолжал мой гость – такая ситуация была у одних моих знакомых. Все участники – наши братья и сестры:

Вздумала как то раз, по случаю затянувшейся болезни, одна сестра меду купить. Денег, как известно, нету или мало, а народец вокруг воровитый да с обманкой, как говорится. Все норовит как бы у тебя денег то тех как можно подешевле взять.

Как-то, бишь, меду дать поменьше, а денег-то взять побольше. Не знаю, так это, не так… — у каждого свои виды на купечество, но вот сестра наша была в твердой убежденности, что мед лучше брать у своих по вере. Не обманут. Ну да, вроде все вполне резонно…

Денег, как я говорил уже, нету, потому как-то сгоношили на стакан и отправились на покупку. Мёд продавала семья с их собрания, идти было недалеко – на той же улице. Цена, как узнали, средняя. Тут бы вроде и ударить бы по рукам, да… «быстро сказка сказывается…»

Вот закавыка: как только узнали, что речь идет о стакане, вся сделка безнадежно провалилась.

Только двухлитровыми банками продаем, или, на крайний случай, пол двухлитровой банки можем продать – объявили сестре.

«Пол двухлитровой банки – не шутка» — подумала сестра.

Но, все взвесив дома с детьми и порешив, что пол двухлитровой банки им непременно хватит надолго, решили поднапрячься потуже, и на следующий день чуть ли не торжественно двинулись на новый приступ меду.

Возможно, как-то здесь сказался еще и кой-какой маленький задор тщеславия: — «А вот возьмем мы вашу пол двухлитровую банку… осилим, не хуже вашего, небось… уж как-нибудь».

Дверь открыл сестре молодой ведущий их книгоизучения. Ознакомившись с их вопросом хотел он уж было совершить акт купли-продажи, да тут вдруг…

Сестра та больная, что с дочкой пришла, то есть покупательница, возьми да и ляпни: «…А попробовать бы…?»

— Чего попробовать? – не понял по-началу молодой ведущий книгоизучения – нет, вы это прекратите… Мы пробовать не даем. Мёд хороший. Это так каждый будет пробовать… Нет. Вы, это, сестра, если брать, то берите, а так, нам этого тоже не надо…

Молодого ведущего книгоизучения, конечно, понять можно. Ведь, ясное дело, если всякий разный будет попробывать, то и половину двухлитровой банки запросто могут оприходовать. А оно ведь – мед. Все таки не деготь там какой- нибудь, распробуют так, что будь здоров, токмо держи…

Да…, но вот сестра та, понимаешь, уж больно хотела его все таки попробовать, перед тем, как платить.

Фома, ты понимаешь, в юбке..! – и все опять сорвалось.

Но все же потом где-то купила – говорит, хороший взяла, не у наших, правда…Вот, вы смеетесь, Сергей. Это я привел вам просто пример. Если напишете – то это будет сатира, но ЗДОРОВАЯ, здоровая критика, добрый смех, исправляющий человека. А смех – это великая сила. Я не прошу вас писать именно сатиру. Я, повторяю, привел это лишь к примеру.

— Я понимаю. – Я все еще не мог не улыбаться при воспоминании о пол двухлитровой банке – Да, можно будет подумать…

— Да, Сережа, подумайте.., подумайте… — Пал Палыч закинул руки за голову и закрыл на время глаза: — Меня одна странность мучает, Сережа.

Я молча ждал продолжения.

-Понимаешь, вот уже какую ночь под утро, под подъем, до самого будильника вижу я сон с продолжениями как сериал, понимаешь?

— Ну, это, по-моему, иногда бывает.

— Ни черта такого не бывает. Что я снов не видел что ли..? этот понятный и логичный (!) как кино какое понимаешь? Нет, я вижу, не понимаешь. Знаете; я вот вам опишу их, если еще будут… Да будут, куда денутся…

— Они что, пугают вас, ужасают? – спросил я с участием.

— Да нет, понимаете, мне даже интересно, что дальше будет…

— Ну, я даже не знаю, что вам сказать на это. Психика наша – темный лес… Я вот говорю вам, что вам писать надо, реализовываться как-то… Действительно, напишите их мне, вместе обсудим…

— Ну, описать опишу, посмотрим… Понимаете, главное лицо в них не я, вот что странно…

— А кто?

— Какой-то ребенок, но странное дело, у меня ощущение, что я где-то видел его.

— И что он делает?

— Он? Он… Вы знаете, Сергей, я, наверное, действительно вам лучше, как можно яснее, опишу на бумаге – какие будут – а после, как прочтете – обсудим… Идет?

— Ну, я-ж и говорю…

— Да, да… Да, вы, знаете, я, наверное, пойду. Пройтись что-то охота, да и время… В общем, я в воскресенье после собрания зайду.

— Ну, что ж…

 

                                                           .

Пал Палыч действительно зашел ко мне через неделю в воскресенье, правда, уже к вечеру. Я написал за то время одну, юмореску и дал ему. Почитать на дом. Он же мне принес тетрадку с исписанными листами. Долго не сидел, даже не пил чай. Сказал, что зайдет через день. Но не пришел через тот день, не пришел он и через неделю. Его  не было на собрании, его не было дома, никто ничего не мог объяснить. Через две недели я получил от него письмо. Но чтобы перейти к нему и понять его, я предлагаю вам в начале ознакомиться с его тетрадкой, которая осталась у меня до сих пор… Теперь уже на память…

 

Тетрадные записи

Сон I

            … Я сплю и включаюсь во сне от какого то сильного запаха и вижу на желтом фоне (не знаю, у кого как, а у меня почти всегда сны — цветные) мальчика. Ему года 3-4. Он сидит на земле, кругом много сухой травы (вот откуда желтый фон). Сидит он у какой то большущей железяки от какой то техники, по-моему, от комбайна. Теперь я уразумел и запах – это солидол (от этого железа).

Мальчуган морщась от солнца и, трогая временами одной рукой железяку, смотрит на копошащегося неподалеку худого мужика в больших кирзовых сапогах, чуть прихрамывающего на одну ногу.мужик тот закрыл ворота в каком-то то-ли амбаре, то-ли птичнике и начал запрягать лошадь в телегу.

— Все, Мишка. Домой поедем. Отработали мы с тобой.

(Я назвал здесь этого мальчугана Мишкой,  совершенно произвольно. Ручаюсь, что его не так зовут. Но дело в том, что хоть эта и самая частая картинка в моих снах, но на утро я не могу вспомнить его имени, хоть знаю, что ясно слышал его и не раз.)

— Дядь Кость (это имя верное), а завтра будем делать самолет?

— Самолет? Да уж… — Мужик заканчивает с лошадью и кидает вожжи в телегу. – Если завтра достану запчасти, то конечно… Поехали. Нас там тётка Райка-то уж ждет, наверное.

Мальчуган, сильно щурясь, смотрит на железяку и в землю, но не спешит подыматься.

Мужик, взглянув на него и, несколько постояв молча, подошел к нему. Он присел рядом на корточки с немалым кряхтением и легонько тронул мальчика за плечо:

— Ну, Мишка… Я-ж сам хочу побыстрее. Так вот, видишь – запчасти…нету. А то-б давно… Но мы сделаем, Мишка. -, Мужик похлопал рукой по железяке, — сделаем его и прямо на балкон к твоей матери. Эт-точно, будь здоров…

Мишка, так же щурясь, но уже улыбаясь посмотрел на мужика, на железяку и куда то вдаль.

Я вижу, что Мишку во всем этом проекте мучает только один вопрос: вот маленький угловой застекленный сине крашенный балкон на четвертом этаже пятиэтажного дома. И мысль Мишки: Как же мы сядем, ведь он застекленный? Но мысль эта мучает его недолго, какое то мгновенье – ведь есть трубы для белья – да уж, там как-нибудь сядем…

И они едут в телеге двое по сухому желтому-желтому полю…

 

Сон ІІ

            … В комнате деревенской избы (я почему то непременно знаю, что это деревня) за обеденным столом у окна сидит на табурете Мишка и наблюдает за управляющейся по хозяйству в доме средних лет женщиной.

— Компот будешь еще? – спросила она мальчика, доставая из-за занавески сковороду.

— Не-е

Я вижу, что сковорода у женщины новая, белая, очевидно, недавно приобретенная. Видит ее и мальчик и глаза его заметно округляются: — Вот это да! Белая сковородка!

Женщина вначале не поняла удивление ребенка: — А что, не видал?

— Нет, у нас все черные…

Тут женщина понимающе рассмеялась: — Эх, стало быть, у вас в городе и нету белых сковородок?

— Нет, тетя Рая, не бывает. У мамы все черные только; и у баб Доры тоже…

Мальчик был сильно поражён. Он смотрел на эту сковородку с таким восхищением, что женщина, снова рассмеявшись, пообещала: — Ну, вот, как мать за тобой приедет, так я подарю вам одну белую сковородку, так и быть.

— Вот, спасибо, тётя Рая. – глаза мальчика восторженно блестят, предвкушая немалое удивление своей матери от такой сковороды. – Или если мы с дядь Костей раньше на самолете полетим, то с собой захватим, да?

— А, ну это само-собой, конечно… — женщина вытирала со стола и продолжала улыбаться…

 

                                                                                              Сон III

… — Мама, расскажи мне сказку…

— Какую?

— Про Машеньку и трех медведей.

— О, Боже! Миша, ты ее лучше чем я уже знаешь.

— Нет. – откровенно честно соврал Миша.

— Может какую другую?

— Не-ет.

Мать вздохнула и…

«Пошла Маша в лес рано-рано, прям как родилась, по грибы – по ягоды… ягодка за ягодкой, грибочек за грибком

Тут малинка, земляника, ну а где же… дом?

Увлеклась наша Маша и не было уже вокруг подруг, потому что их  и не было…

А был  в этой глухой лесной чаще перед ней лишь дом большущий, да три медведя в нем; каждый со своей чашкой, со своим стулом и постелью.

Ну, Михаил Потапыч, правда, был добрый, а медведица злющая и вредная. Больная была – вроде, как рак ее ел – может оттого и злющая… »

Все – таки мать, закрыв глаза, начала рассказывать «новую сказку». Мишка же сразу уловил все нововведения, так как давно знал ее наизусть, но решил промолчать и прослушать, что же будет дальше.

Женщина несколько помолчала, очевидно, ожидая реакции, но найдя ее спокойной, вздохнув и все также с закрытыми глазами, и нежно обняв Мишкину голову, тихо продолжила:

У старой медведицы было два медвежонка Толечка и Геночка. Не Толик и Гена, а именно Толечка и Геночка.

Весь день между завтраком, обедом и ужином они занимались всем тем, чем обычно занимаются все нормальные ничего не делающие медвежата – кувырканием, а потом еще кувырканием.

Весь день между завтраком, обедом и ужином они занимались всем тем, чем обычно занимаются все нормальные ничего не делающие медвежата – кувырканием, а потом еще кувырканием. А когда уставали кувыркаться, то начинали как – нибудь мешать Маше работать по хозяйству, чтобы потом, когда ей достанется подзатыльников от их мамы, хоть весело по нормальному посмеяться.

А у Маши дни были всегда серые – хоть летний, хоть зимний, хоть осенний, хоть весенний. И не потому, что работы было много по дому(медведица же была не здорова), а потому, что Машу там не считали за свою. Ведь медведь – это в деревне среди людей – животное. А там, в лесу, где медведь хозяин, там животное – это Маша и потому Машу не баловали, никогда не наряжали, а одевали лишь бы голой не была. Но вот однажды, когда Маша уже была в 7 классе лесной школы, Михайло Потапыч решился сделать подарок девочке к зиме и сшил ей из шинели (был он в свое время в обороне леса) пальто!

Может, конечно, оно там было, не Бог весть, какого фасону, но оно было Новое! И для девочки приравнивалось к бальному платью (!) Маша была счастлива в тот осенний день. Но она в тот же день, разумеется, попалась на глаза нашим веселым медвежатам. И они, подкараулив ее из лесной школы, встретили ее такими словами: «Ох, ты, Маша, какое у тебя пальто! Наша Маша нарядилась! А ну, скидывай…!

Они, оборвав пуговицы, сорвали его и вдоволь натоптались на нем в грязи…

Забавные были эти звери медвежата…»

Женщина замолчала.

— А потом?

— А потом, это уже другая сказка…

— Это очень грустная, мам.

— Потому она и не сказка…

— Мам, а далеко этот лес?

— Очень далеко…

— Мам, а можно, когда я вырасту, то схожу туда за Машенькой?

— Сходи, сынок, сходи…

 

                                                           .

 

Дорогой мой, Сережа, все это я видел уже несколько раз, но вот дальше… Дальше пойдет то, что было после нашего с вами разговора и, пообещавшись вам описать свои сновиденья, я с тем большим желанием приступаю к этому, потому что теперь сам хочу поделиться с кем-нибудь, кто знает меня и не сочтет за сумасшедшего.

Все то, что я собираюсь изложить здесь, шло уже единожды, то есть безо всяких повторов; итак приступаю:

На четвертую ночь, после разговора с вами, я помню, ложился даже с некоторым особым воодушевлением – азартом, как некий охотник получивший хоть какой то заказ…

И тут, представьте мое положительное удивление, когда я увидел… себя (!)

Я обрадовался себе, как старому доброму знакомому, которого не видел лет 20 и уже, и не чаял когда либо узреть.

Я стоял в районе перекрестка Абая – Ташкентская. Стоял я ночью, с той стороны, где на одну глыбу хитро вертикально поставили другую глыбу (наверное, цементом) и так типа получилось толи памятник, толи произведение – скульптура. Вокруг никого…

Итак, я сразу подумал – зачем я здесь? Чтобы куда то идти? Куда? На работу? (я бывает прохожу по той дороге, но в основном, не туда, а оттуда). Но даже если сегодня и туда, то, все равно, зачем?.. Ночь…

И тогда я просто продолжал стоять оглядываясь по сторонам.

Что самое интересное, ни одной машины, даже такси не стояло. Я машинально подошел к двум камням (хоть что то – кто то) и стал пробегать по ним глазами.

Знаете, все таки ночью – это эффектное зрелище. Луна была полная и, при этом мягком свете небесного торшера, эти два вертикальные монолита казались неким стражем ночи.

«Да, ночью ты прям грозен – подумал я, — не хватает только ветра и рванных облаков…»

Я подошел еще ближе, став к монолиту с левого бока и тут… я увидел, что у этой каменюки, которая сверху, оказывается, есть лицо. Весь этот валун изображал некий мужской несколько мифически безобразный профиль: вислоухий и с обезьяньей челюстью.

Точно, страж для ночи темной.

«Вот, оказывается, в чем его загадка. – подумал я – Вот он, оказывается, чего… — наконец то понял я.

Подойдя поближе, я решил рассмотреть его получше. И нашел еще кое-что. В нижней части этого «лица», в линии скулы, я увидел еще лицо – но уже гладкое, окультуренное рукой художника. Лицо молодое, полное сил, но в несколько плачевном состоянии: нос был расшиблен, губы были расквашены.

Было, ясно видно и понятно, что это не было «так задумано», а получилось впоследствии «его проживания с нами».

Но, что было непонятно, так то – зачем оно тут? Что хотел сказать этим художник?

Согласитесь, домыслов это порождает, конечно, множество:

Что это? – капля молодости в море смерти или всякая уродливая маска старости хранит в себе черты свежей юности? и т.д. и т.п.

То есть каждый может выбрать что то для себя. « Что-ж, неплохо ,- подумал я и остановился на том, что у этого гордого чудовища была когда то чистая, свежая, молодая душа, которая  и сейчас изредка проявляется, но редко…

« Н-да, — заключил я и уж хотел было отвернуться, как вдруг эта физиономия (та, что большая) мне эдак усмехнулась. Я не испугался. Я как то сразу вспомнил, что это – сон.

На улыбку я, правда, не ответил, а слегка так, для остроты зрения, прищурил глаза.

— Вы кого-то ждете? – спросила голова; по крайней мере, у меня в голове был ее вопрос.

— Да – сказал я, полагая, что не вру, так как все чего то ждут.

— И я жду… — вновь услышал я его спокойный ровный голос.

— Ну да… — промычал я отворачиваясь и думая окончить на том разговор.

Честно говоря, разговаривать с ним было для меня даже несколько унизительно.

Чёрт-те знает какая полу голова (профиль вырисовывался только с одного левого боку), а разговаривает со мной, как равная. Да еще ухмыляется…

И я отошел от него и присел было на лавочку, но тут уже увидел, что он не один. Рядом с ним уже стояла молодая миловидная женщина с римским профилем, завернутая в столу.

Стояла, конечно, под стать ему – в камне. Но это был уже совсем другой калинкор, и другой камень, и все прочее… предо мной стояло явно признанное благородство

Это, Сережа, мой рисунок по памяти

Она смотрела на него, я на нее и некоторое время прошло в немом созерцании.

Я еще долго сидел, не решаясь подойти, но рассудив, что раз уж они молчат, то ничего страшного не будет, если я потревожу их.

— Извините, но раз уж вы молчите, я…

— А с чего вы взяли, человек, что мы молчим? – в моей голове раздался, чистый до кристального, женский голос: – Если вы ничего не слышите, это совсем не значит, что мы молчим.

Губы, кстати, у прекрасной статуи были неподвижны.

— Извините, – только, что и нашел сказать я на это.

— Ничего… я понимаю. Вы, люди, привыкли мыслить по привычным вам схемам, идти по проторенным дорогам, так что… вполне понятно. Ну, что ж, я вижу, вы хотите узнать — кто я? То есть, познакомиться? Ничего не имею против. Раз уж нас трое на перекрёстке, то я согласна – это повод познакомиться. Итак, вы, человек, можете нам не представляться. Мы вас знаем. Меня-же зовут Пасха, я дочь большой Медведицы, сводная сестра Моай.

От такого сложно-колоритного веера словосочетании «во имя», на моем лице, очевидно, ясно тупо проступил вопрос, потому как в голове моей раздался ее чистый звонкий смех.

— Моаи – это каменные глыбы – истуканы, — спросил я, — с острова Пасхи, он же — Рапа Нуи?

— Верно ,– был ответ: – А я их сводная сестра. Меня породил там один человек, которого звали Сыном Большой Медведицы. Прозвали его так потому, что на всю грудь его был рисунок из родинок очень схожий с Большой Медведицей. Из за того и решили, что он имеет к ней прямое отношение. А я – его творение, в которое он вложил столько же сил и времени, сколько полагают в родное дитя чрева своего.

Всё это было давно, очень давно; и если вспомнить, то судьба моя и моего родителя были трагичны.

Народу в то бурное время было не до изяществ. Межплеменные войны и постоянная угроза вулканов, которых было аж 70 на острове, требовали больших и сильных истуканов из вулканической лавы, способных внушать страх неприятелю и тень покоя их поклонникам. Меня же – саму нужно было оберегать. И моему родителю сказали, что за то время, которое он потратил на меня, можно было сделать, как минимум два моаи…

Меж нами возникла пауза.

— И что же? – наконец решил прервать ее я.

— Его съели…, а я была разбита…

— Но…тогда…?

— Как же я стою здесь? – опять ее смех в голове – Но, человек, запомните: любое творение ДУХА умирает только тогда, когда оно умирает в глазах Всевышнего.

Не умерла и я, не умер и мой человек – родитель, не умер, но спит… я была закреплена за его любимым созвездием Большой Медведицы и теперь, благодаря тому, могу бывать здесь на земле во время ее краткой семидневной спячки.

— Какой спячки? – не понял я – Она-ж, это… ну, как бы,-я чуть улыбнулся, — звезды…?

— Не спит лишь Всевышний, ибо Он один «не устает и не изнемогает».

— Я как-то по другому представлял себе женщин древней Полинезии. – молвил я после некоторой паузы.

Опять ее смех в голове – как хрусталики льда: – Да нет, что вы… В своё время моей молодости я была немного другая…

Формы, мясо на костях – это всего лишь тряпки, платья; здесь важен узор духа. А сейчас я перед вами просто в одном из своих нарядов. Все-таки у меня свидание…

— Свидание? С ним что ли? – спросил я чуть в недоумении.

— Да я бы хотела получить от него плод, потому что люблю его.

— От кого плод? От него что ли?

— Да, а что по вашему, любить можно только руками и ногами?

— Да нет, как раз-таки, я так не думаю, просто…

— И потом, — перебили меня, — что вы все время «что ли» да «что ли» или он по вашему абсолютно «не что ли?»

— Да нет, я… — я взглянул боком на обсуждаемого и вдруг мне стало почему то жалко его и как то совестно даже – все же дело вкуса… — Вы меня извините, если что, но просто я подумал, что он как то вам не пара…

— Отчего же не пара?

— Да уж, не то чтоб там страшноват – в принципе-то, даже чем то наваших островных громадин смахивает; не знаю, может вы за то его и полюбили, но вот духовная его сущность…, вот хоть эти ухмылки…

Дело в том, что голова та опять нагло мне ухмыльнулась.

— Постойте. Во-первых, вот уж ничего общего у лица пикирующего ангела нету с моими островными гориллами, потом…

— Стоп. Кто ангел? Это он? – я теперь с откровенным сарказмом взглянул на эту мифическую полу голову – хоро-ош ангел. Вот уж не думал… а еще эти ухмылки его… — мне почему то хотелось просто смеяться от них.

— Постойте. Какие ухмылки? О чем вы? Ни он, ни я вас не понимаем. Да посмотрите вы ему хоть в лицо… куда вы, вообще, смотрите?.. Боже,

-… я кажется, все поняла… Эти движения его сложенных крыльев вы принимаете за ядовитую ухмылку. Боже… Мне страшно… Да вы НЕ ВИДИТЕ его!

— Кого? – голос мой теперь слегка дрогнул, ибо я почуял, что может быть, я чего то действительно не туда…- Падшего ангела?

— Не падшего, а пикирующего. Это очень разные вещи, как «посланный» и «низвергнутый». Теперь я поняла. Его сложенные крылья слева действительно напоминают некий профиль и вы просто- запросто ПОДТАСОВЫВАЛИ все другие точки под сложившийся у вас стереотип его портрета…

Чувствуя, что я некрасиво влип, я взглянул теперь на то молодое избитое местным населением лицо, что было в нижней части камня и мне стало откровенно стыдно и страшно перед собой. Дело в том, что я всегда себя считал за понимателя и ценителя искусства. Как же так? Как же я мог не разглядеть? Ведь все так очевидно… Боже!

Пасха словно прочла мои мысли:

— Успокойтесь, вы не профан. Это может быть со всяким. Просто сложившийся стереотип – это страшная вещь… это очень страшная вещь. Я испытала ее на себе, я видела, как испытал на себе ее и мой родитель…

Да теперь я видел его!

Боже, он был прекрасен. У него не было ее изящества и тонкой кости, но у него была ПОРОДА.

Он был живой камень.

Он был достоин ее.

Теперь я видел его ВСЕГО: как оон, быв послан на землю, сложил в свободном падении крылья… он мощной лавиной, выгнув могучую шею, был подобен метеориту Святого Духа… к нам.

Смотря на него, я ясно ощущал, что он не искал мягкого приземления, мне виделось, что он просто сгорит без остатка, воспламенив мощный вулкан жизни на Земле.

Пасха стояла молча, не мешая мне наслаждаться величием и силой духа ее избранника.

— Но он упал на холодный железный гранит. – тихо прошептал я, смотря на его изуродованные губы и нос.

— Да, особо тюльпанами его подножие не покрылось. Но, знаете, человек, в том, что население надругалось над ним, в том, что вы, хоть и знаток в искусстве, увидели в нем лишь какого то мифического полуурода, я и вижу его настоящее благородство. Ибо когда творение после замысла создателя продолжает жить приобретая какие то новые смыслы, «вживаясь в жизнь», то оно истинно живое…

Я проснулся. За моим окном было темно. Ночь явно была еще хозяйкой. Немного погодя я смог заснуть опять, но уже не видел ничего. Утром я пробудился в сильном возбуждении. Далее, чтобы я ни делал, будь то умывание, завтрак, все подогревалось желанием как можно более скорого выхода на работу.

Я хотел сойти на том перекрестке и убедиться: соответствуют ли мои ночные ощущения действительности хоть в какой-то мере…

И вот я там. Сережа, не поверишь. Меня встречала громадная уродливая голова чудовища – мифа, но это был он – пикирующий ангел; стоило только подойти поближе (!) точно такой же, каким я видел его во сне.

Те же расшибленные губы и нос… я нежно потрогал их руками и мысленно решил поправить их, хоть с помощью цемента.

Прохожие смотрели на меня, как надурочка, но мне было решительно плевать на это.

— Ты молодец, — сказал я ему, дотронувшись до его каменного крыла, в знак прощанья.

Уже отойдя шагов на 10, я оглянулся и

 

 

 

 

… он улыбнулся мне своими разбитыми губами.

Но честно говоря, еще через 10 шагов я уже сомневался в увиденном.

«Да, — подумал я словами Пасхи, — люди, вы привыкли думать, что статуи не улыбаются. Что же – вас можно понять.»

После, в течении всего дня, я намерен – но старался не думать ни о каких головах, молниеносно изгоняя всякие такие, поползновения мыслей, считая свою голову и так явно перенасыщенной всякими всячинами…

Но ночью мы опять встретились с ним (с пикирующим ангелом) «на том же месте, в тот же час». Он был один на своем жестком пьедестале:

— Я должен немного объясниться и извиниться перед вами.

Я молча выжидательно смотрел на него.

— Я должен извиниться перед вами – продолжал он – за беспокойство ваших сновидении, но поймите, нам с ней нужно было где-то встретиться…

Днем все головы битком забиты и потому мы решили использовать ночное время. Но согласитесь, мы старались сохранить ваше состояние покоя. Единственно то, что мы заставили вас прийти к нам  на перекресток, но это было необходимо опять же для вашего спокойствия, ибо мы не хотели быть оккупантами. Видите ли, это очень разные вещи, когда «мы к вам» или «вы к нам…» Ваши математики говорят, что сумма от перемены мест слагаемых не меняется. Очень даже меняется.

 

«Мы к вам» или «вы к нам» дает разницу в сумме очень большую:

« мы к вам» = — 2; а «вы к нам» = 3; разница, поверьте, не меньше, чем вот, как, например,  в ваших снах: «жить в Раю» или «у тёти Раи» — совсем не одно и тоже.

Так что мы хотели бы выразить вам свою благодарность и признательность и я лишь хотел попросить вас о том, чтобы вы ничего на мне не цементировали, и тем не «лечили». Не надо.

Пусть так и будет. Я на то и послан сюда, чтобы с расшибленным носом и разбитыми губами отображать действительность действительностью.

— А Пасха?

— Что Пасха? Пасха сейчас далеко… Но она придёт ко мне. Уже недолго ждать и мы навсегда будем вместе.

Очевидно, мое лицо отражало какую то степень недоверия, ибо Пикирующий продолжал: — Да, бывает, что звезды лгут, но не Пасха… Она придёт.

Вам она велела оставить что-нибудь на память. Вы получите это уже сегодня…

В тот же день, идя с работы, уже на подходе к дому, я поднял с земли бумажный  кулёк из под семечек, на котором был ее портрет.

Конец

 записей в тетраде.

После того, как вы знаете, я пребывал в полнейшей неизвестности о местонахождении моего друга, вплоть до получения письма.

Из его письма я редактируя приведу лишь основные мысли.

Итак, возможно, читатель помнит, что в начале нашего повествования, я упоминал о человеке, который познакомил нас, но с которым произошло большое несчастье (душевная болезнь). Оказывается, Пал Палыч в тот день последней нашей встречи, решил погулять в том районе, в котором ранее проживал Кристов (это фамилия больного). И дойдя до его дома, пишет, что решил зайти и проведать хоть стены, где они познакомились и узнать что-нибудь о его судьбе от хозяйки – владелицы дома. Был вечер и во времянке его горел свет. Постучавшись и получив разрешение, Пал Палыч вошел и увидел… Кристова. Тот вышел к нему из второй комнаты и стоял, облокотившись на стул, приятно улыбаясь:

— Пал Палыч, какими судьбами?!

Далее мой друг описывает, как они приятно пообщались, что он рассказал ему о своих странных снах и потом… потом все же осмелился коснуться столь мучившего его щекотливого вопроса:

— Давно вы дома, Кристов?

— В смысле? Сегодня… или как?

— Ну, я полагал…что вы, это, в лечебнице…

— Зачем?

— Ну, говорили, что у вас, это, навязчивая идея, что вы, проживая на улице Каменюка 50, думаете, что живете на какой то несуществующей Карлова 50 и все такое…

Кристов смеялся: — Да нет. Лечиться я от этого не стал. Потому как действительно живу на Карлова 50, вернее теперь – доживаю. Посудите сами, с чего вы взяли, что это улица Каменюка? Что так на заборах написано? Люди говорят? В документах значится?

Ну, хорошо, я согласен, возможно, все здешние дома и действительно стоят на улице Каменюка; но только не эта времянка.

— Как так?

— Ну, рассудите сами, где вы находитесь, если в доме имеется очаг, на котором ничего нельзя испечь и от которого нельзя согреться (и оттого приходится пользоваться зимой духовкой), если в доме вам открывает доселе неведомые миру тайны старый мудрый сверчок, а дом находится под полным контролем и ведением доброго старого Папы Карла (что дверь даже не нуждается в замке) и если, ко всему прочему, в каморке живет не кто иной, как Буратино, вернувшийся из Страны Дураков, где он не один год боронил Поле Чудес, то где, по вашему, вы находитесь, если не на Карлова 50?

— Ну, это вы, Кристов, опять за ваши нереальные, лишь умозрительные вещи…

— Обожди-ите, Пал Палыч. Если вы умом видите, то как же вещь не реальна? Вот, вы мне тут рассказывали про ваши сны и уже опять заблуждаетесь. Дорогой, Пал Палыч, опять вы уже думаете, что можно жить и существовать, лишь будучи прописанным в домовой книге. Вам объясняла Пасха и я напомню вам еще раз про то, что если то, что производит дух человека, не содержит никакого отражения славы Божьей, то это, действительно, лишь пустая однодневка, ибо в ней не отражается Вечность. Но, уже в противном случае, оно, уверяю вас, дорогой мой Пал Палыч, живее многих живущих ныне и много реальнее соседнего дома, к примеру.

— То есть, вы имеете в виду…

— То есть, я имею в виду, то, что «оно» (это достойное творение) может стать видимым в любой момент, в любой точке Земного шара, согласно воле того же Вседержителя.

Но ныне все… Вы, дорогой мой Пал Палыч, поспели в самый раз, ибо уже завтра видимое вновь станет невидимым.

— В смысле?

— Уже скоро Карлова 50 перестанет здесь существовать, постепенно растворяясь в эфире. Уже завтра исчезнет отсюда эта негорючая печь, труба дымохода растает как дым, вся уйдя в потолок, через крышу…, не горящий очаг погаснет…

А вскоре затем не будет здесь и самого Буратино, и замолкнет сверчок…

Река вновь побежит по проторенному руслу, каморка опять станет времянкой, а вместе с тем, и полноправной жительницей Каменюка 50, и…

— И…?

— Но..! Но от всего от этого видимым останутся новые труды старого мудрого сверчка из каморки Папы Карла, которые я имел честь записать здесь и которые, как и водится, бытуют ныне пока в «Криминальном чтиве»

— Кристов, куда же вы теперь? Куда вы уходите?

— Я не знаю. Право, Пал Палыч, я не кокетничаю. Недавно прочитал, что Керенскому принадлежит афоризм: «Всякое правительство — временное», так я продолжу:

«Всякий дом — времянка»

Я не знаю, что там откроется, «когда [опять] полностью пересохнет мой ручей…»

Ну, что же, Пал Палыч, уже поздно… помните как у Есенина:

«До свидания, друг мой, до свидания

Милый мой, ты у меня в груди

Предназначенное расставание

Обещает встречу впереди.

 

До свидания, друг мой, без руки, без слова

Не грусти и не печаль бровей

В этой жизни умирать не ново

Да и жить, Пал Палыч, не новей.»

Скажу вам напоследок, вспомня ваши сны про желтое-желтое поле, скажу вам на прощание, дорогой Пал Палыч еще пару нереальных реальностей. Вы помните «Волшебника Изумрудного города»?

— Конечно.

— Так вот, дорогой Пал Палыч, это очень хорошо, что вы идете и продолжаете (!) идти по этой дороге…, понимаете необходимость шагать… Нам всем нужно туда… в Изумрудный Город к Великому Гудвину!

Рядом с вами по этой дороге из желтого-желтого кирпича шагает множество всевозможных железных дровосеков с квадратными понятиями; простецких, но добродушных страшил; исполнительных и немного недалеких, но верных Тотошек; где то рядом с вами шагает и Элли…

Любите их всех!  Любите!

Боже, если бы вы знали, какими изумительно изумрудными будут они на изумрудных улицах Изумрудного Города.

 

                                                           .

 

PS                                                                                                 11.9.III   2003

В завершении своего письма, мой друг известил меня лишь о том, что у него открылись какие то немалые возможности перспективы… и через три дня, после описываемых событии, он… уехал.

Привожу его последние слова дословно:

*«Милый Сережа, ничего не хочу вам говорить заранее. Скажу только, что то, куда я ныне направляюсь, очень нужно… В свое время я вам все опишу. Обещаю.»

Что-ж, будем ждать…

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: 0 Голосов: 0 333 просмотра
Комментарии (0)
Новые публикации
СИМВОЛЫ РОССИИ
вчера в 16:22 - Неверович Игорь - 0 - 12
Ушанка для Хиллари
вчера в 15:38 - Kolyada - 0 - 7
Обида
вчера в 14:43 - Татьяна - 1 - 23
Не в размере суть
вчера в 11:27 - ШАХТЕР - 1 - 18
Автобус
Автобус
20 мая 2018 - nmerkulova - 0 - 12
Вы когда-нибудь ждали автобус? Прочитайте, это для вас.
В плену весенней кутерьмы
В плену весенней кутерьмы
20 мая 2018 - Лариса Тарасова - 10 - 48
Настя сравнила себя с Матильдой Кшесинской
20 мая 2018 - Kolyada - 0 - 12
Ах, вы сани, мои сани ...
Ах, вы сани, мои сани ...
20 мая 2018 - nmerkulova - 0 - 13
Робот-юрист ругается матом
19 мая 2018 - Kolyada - 0 - 10
Метод воспитания.
19 мая 2018 - Иван Морозов - 0 - 12
Ах! Мадам!-74
Ах! Мадам!-74
19 мая 2018 - frensis - 0 - 12
Палата № 6.
18 мая 2018 - Иван Морозов - 4 - 35
Владимир Шебзухов «Две картины» Москва ЦДЛ читает автор
Владимир Шебзухов «Две картины» Москва ЦДЛ читает автор
18 мая 2018 - zakko2009 - 0 - 61
Поиграли в прятки.
18 мая 2018 - Иван Морозов - 0 - 18
Макаки атакуют!
18 мая 2018 - Kolyada - 0 - 16
Бездомный дождь
17 мая 2018 - Дмитрий Шнайдер - 2 - 36
Астры мои не растут...
Астры мои не растут...
17 мая 2018 - Надежда Шаляпина - 2 - 21
Храм
Храм
17 мая 2018 - Олег Гарандин - 0 - 21
Клубы
Рейтинг — 391235 11 участников
Рейтинг — 179300 10 участников

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования