А у нас во дворе

11 марта 2018 - Сикамбр
article15402.jpg
 
Шла последняя неделя мая. Дней пять, как зацвела черёмуха, распространяя благоухание по всей улице, но обычного похолодания по приметам цветения этой голотухи до сих пор почему-то не было. Жара и духота начинались с самого утра, и только после пяти вечера всё население двора, особенно пожилое, с удовольствием высыпалось во двор подышать чистым, насыщенным приятными запахами цветов и зелени, весенним воздухом. 
 
— Ба-а, Марь Илинышня, собственной персоной! Чёй-то тя уж три дни не видать? — сидя на лавочке и радостно улыбаясь, встретила соседку по подъезду Глафира Юрьевна, старушка лет за семьдесят, но ещё довольно энергичная, бойкая, худенькая и маленькая, словно от старости вросла в землю на целый дециметр. Дома эти были построены ещё в период хрущёвской оттепели, заселялись в основном выходцами из деревень и сёл. Город нуждался в неквалифицированных кадрах для работы на строительстве новых заводов, вырастающих в то время как грибы. Сегодняшние пенсионеры были тогда ещё школьниками, но за всё время жизни в городе так и не смогли отвыкнуть от самобытного деревенского говорка. — А мы уж тута думам, не заболела ли? Ба-а, да и с клюшкой исшо! Чё с табой тако?
 
— Привет, Глашенька! Ой, и не говори лучче. Нога права совсем ходить отказываца, в коленке не гнёца, зараза така. — присела к ней баба Маша, ровесница соседки, крупная, с широким тазом и мощным животом, на котором распласталась не менее мощная грудь. — Капусный лист вот на коленку привязала — лехше, вроде. — стала она показывать свою коленку, оголив бедро.
 
— Бат-тюшки! Ты исшо в рейтузах шлёндашь до сих пор! — удивилась подруга. — Да и с начёсом исшо! С ума, что ль, сошла? Проснись, барышня, лето на носу! Сопреют промежести-та, им тожа дыхать нады.
 
— Дык донашиву, — стала оправдываться бабка Маша. — У меня новы в шкапу лежат, невестка исшо в прошлом годе на усьмо марта дарила, неодёваны ни разу. А эти на мотне уж все стёрлиса, выкидать пора. А ты чё одна-та сидишь? Где все-та?
 
— Дык Пал Михалыч Ольгуню с Тамаркой на промине вокруг дома увёл. На третий круг пошли, двадцать минут уж нету. Я сёдни с ымя не пошла — не одета, в одних шлёпанцах вышла, — сообщила худенькая баба Глаша, поправляя косынку. — Чё-то изустала вся сёдни, ребятня заездила. Одна жрать, другой на горшок — орут, шумят цельный уповод, спасу никакого нету. Сдонжили напрочь. Отец их вона, на школьный двор мячик пинать увёл, дочка хоть покучумат малось без ых.
 
 
Взяв под обе ручки своих престарелых подружек, Павел Михайлович, как истиный джентльмен, развлекал дам философскими рассуждениями, найдя в соседках-ровесницах бесплатных благородных слушателей.
 
— Всё начинается с понимания "Что такое хорошо, а что такое плохо". Разобрался, понял, принял за истину и уверовал. Теперь всё, что не есть хорошо по твоему убеждению, будет являться плохим и ложным. Ибо истинное "добро" может быть только одно, а всё остальное, что не есть истина в твоём понимании, должно называться "злом", — философствовал Павел Михайлович, солидный старичок, бывший доцент кафедры университета, с красивой седой бородой, одетый в белый парусиновый костюм, сшитый по моде времён НЭПа, весьма уже не первой свежести и прилично помятый. На голове, прикрывая обширную плешь, у него была надета мягкая соломенная шляпа. — А со злом нужно бороться, ведь правильно? — обращался он к своим подругам, которые постоянно кивали и поддакивали с умным видом. — Его нужно уничтожать, искоренять, истреблять в зародыше, чтобы оно ни в коем случае не проросло в будущем. Вот вам пример:
 
— Не хочу банан, он плохой, потому что абрикос лучше, — капризничал маленький мальчик.
— Почему плохой? Банан хороший, — уговаривала его мама, — его обезьянки очень любят!
 
 Как настоящий артист драматического театра создавал он художественный образ маленького капризули и его мамы, выразительно меняя свой дребезжащий баритон с детского колоратурного сопрано на женское контральто, помогая мимикой и энергичными жестикуляциями.
 
— Нет плохой, плохой! — продолжал упрямиться сынишка. — Ненавижу обезьян!
 
И вот мальчик вырос со своими убеждениями, верой и понятием истины.
 
— Они свинину едят, они все неверные, они есть зло! Шахид должен утверждать свою веру смертью в войне против неверных. Нам гарантирован рай, Аллаху Акбар! — закончил на пике эмоций свой пример бывший доцент.
 
— Ат паразит окаяннай! Велика ли какашка, а уж грязна рубашка! — взволнованно отреагировала на этот пример Ольга Николаевна, худенькая старушка, очень добрая и отзывчивая, всегда близко к сердцу принимающая чужую беду и горе. — Вот из таких капризных мальчонков бандиты и вырастают! Потому шта с детства нужно учить не только правильности понятий "хорошего" и "плохого", нужна исшо и разъяснять, не грех иногда и с ремешком по мягкому месту, что жисть — штука разнообразна. В ёй должны легко уживаться люди с разными убеждениями и верой.
 
-   Ба-а, Ольгуня! Тоже решили погулять? А я вон на рынок бегу, — встретилась им бабка Зинаида, подруга бабы Ольги. — Под вечер-то у них тама всё дешевше, спихнуть стараюца, чтоб не стухло до завре. Надо хоть чего-то приготовить, мой-та  спит, зараза! На бывшу свою работу ходил и напоролся тама с молодыми шоферями, как свинья, еле-еле на автопилоте домой дошёл. Коорперитив у них седни в гараже был, видишь ли. Как дочка-та  у тя?
-   А-а, опеть укатили деньги транжирить, в этот… как его, Господи! В Египт! Потом ещё в Амераторы каки-то поедут, где-то там, рядом, — решила перемолвиться парой слов с подругой баба Оля, немного переживая, что заставляет свою компанию ждать. -  А твои как? Как мама?
-   А наши всё в Турцию ездют. Мама нормально! Девяноста два уже, а ещё нас переживёт. Внук её на своём компьютере научил на кнопки нажимать, так целыми днями таперичи, пока тот в школе, всё в войнушки на танке играт! Так увлеклась, как дитё малое, аж матом кричит, когда её танк подобьют! Ах, Ольгуня, побегу я, а то, чай, проснётся скоро, жрать запросит...
 
                                   ***
 
— Жите мое! Да уж, не житие, а какое-то бессмысленное коротание остатка срока жизни, — горестно рассуждал Геннадий Иванович, сидя за кухонным столом, покрытым порванной на углах, выцветшей клеёнкой, в своей однокомнатной "хрущёбе", словно добровольный арестант в одиночной камере. Он вынул из допотопного холодильника крынку с молоком и достал из стола гранёный стакан, из трёх имеющихся в хозяйстве. На столе скромно стояла ещё глиняная плошка с квашеной капустой, немного побрызганная растительным маслом для глушения запаха кислятины, краюха зачерствелого ржаного хлеба и алюминиевая вилка с погнутыми зубьями. Налил в стакан молока и приготовился сказать тост в честь своего дня рождения. 
 
— Шыйсят девять по башке стукнуло, помирать уж скоро, а вроде, и не живал ни разу по уму-то. Где же  оно, это щастье? Похоже, и в обозримом будущем его не предвидится, потому как самого-то ума и не нажил, — прошепелявил он вслух. — Тьфу, зараза! — скорчил он свою и без того сморщенную физиономию. — Скисло, гадство! Утром же брал, в холодильник сразу поставил, а уже скисло?! Ну, чё уж теперя, придётся кислое пить, не выкидывать же.
 
Экономя абсолютно на всём, ежемесячной пенсии ему хватало только два раза в году, в августе и сентябре, когда фрукты, в виде яблок, и овощи, в виде картошки с капустой, стоили на рынках, как он выражался, "три копейки тонна". Заплатив за квартиру и коммунальные услуги, от его пенсии оставались сущие гроши. Он даже забыл, когда в последний раз ездил на автобусе. "Пензия-суспензия, мать иху в таранду! За восемь лет даже "смёртные" никак накопить не могу", — бурчал он себе под нос.
 
Жена ушла от него ещё восемнадцать лет назад, обозвав прохиндеем, козлом, занудой и другими не менее "ласковыми" словами. "Вот же стерьва! Как-то умудрилась исшо сразу замуж выскочить, охомутав какого-то лоха, моложе себя на четыре года, — вспоминал он супругу в сердцах. — Ну, ну! Вот радость-то великая мужику привалила!". 
Единственный сын, ставший к тому времени уже взрослым мужчиной, наблюдая за постоянными ссорами родителей, поступил мудро, покинув отчий дом ещё за год до их развода. На их вопрос: "Куда?" ответил весьма туманно: "К чёртовой матери". Как потом выяснилось, подался "за длинным рублём" на Сахалин, устроился там сезонником на лососевую путину. Потом окончил какую-то мореходку да так там и остался.
 
Упустив из виду лежащий рядом предмет столового сервиза, Геннадий Иванович зацепил из плошки кривыми пальцами приличную щепоть капусты и запихал её в беззубый рот, обливая рассолом подбородок, кадык и даже грудь, испачкав при этом тельняшку, протёртую до дыр на локтях. Поваляв языком между нёбом и дёснами единственную на сегодняшний ужин пищу, жадно впитывая её острые на вкус соки, вытер руку и грудь немного дырявым и далеко не свежим полотенчиком для вытирания посуды и пустился в воспоминания и размышления.
 
— Точно не помню, но уверен, что не успел ещё перевалить за сороковник, когда потихоньку начал всерьёз осознавать, что живу совершенно не той жизнью, о которой мечтал, когда только начинал задумываться о своём будущем. Нет, проблески этой мысли были, конечно, и раньше, но что-то пламя из искры тогда  почему-то не возгорелось. Это потом, когда набил уже достаточное количество шишек на лбу, наступая по сто раз на свои грабли, начал хоть маленько анализировать причины, делать какие-то выводы, но всё равно жизнь продолжала по инерции толкать меня в направлении той силы тяги, которую  приобрёл за годы детства, отрочества и юности. 
Детство досталось, надо отдать должное, по-настоящему счастливое, многим даже во сне такое не снилось. Родился поздним ребёнком, к тому же ещё и мальчиком, о котором всю жизнь мечтал глава семьи. Вот сестрёнке, которой было суждено родиться раньше меня на  шесть с лишним лет, с этим совсем не повезло. Она отработала львиную долю, положенную по-справедливости, за своего любимого братика. Частенько была несправедливо ругана, даже порота ремешком. Уже тогда я смекнул народную истину: "Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало".
"Если мне удаётся так легко обманывать своих любимых родителей, — подспудно думал я, — то почему бы не попробовать обманом заставить и окружающий народ бесплатно проникаться чувством любви ко мне — своему ближнему?", — логично рассуждал я тогда.
Попадались, конечно, в жизни и такие, которые, как и моя старшая сестра, видели насквозь всю мою подноготную и отвечали на мои разыгранные спектакли как-то не адекватно, не совсем так, а точнее, совсем не так, как бы мне хотелось. Вместо аплодисментов получал иногда и оплеухи, и даже приходилось фингалы под глазом иногда маскировать, надевая солнцезащитные очки. Но тогда как-то не придавал таким редким случаям особого значения, мало ли дураков на свете, совершенно не верящих в "святое".
Когда сестра получала красный диплом по окончании университета, я умудрился-таки получить аттестат зрелости, в котором была лишь одна хорошая оценка  по поведению и отличная по физкультуре. Бедный мой папа, доцент, кандидат наук в какой-то там физике-химии и прочее, всю жизнь пытающийся разбить свой лоб, чтобы доказать своему родному перезревшему "дитяте", что без науки мужику по жизни нельзя "ну никак", не был способен понять, что его отпрыск пошёл "своей путёй", — выпив ещё стакан кислого молока, продолжал свои воспоминания Геннадий Иванович.
"Чтобы узнавать, как устроен мир, нужно больше читать, прислушиваться к мнению умных людей. Это же так просто — чем больше знаешь законов, веками накопленных для нас предками всяких естествознаний, тем проще жить", — искренне, от всей своей широкой души и любящего сердца, втолковывал он мне свои жизненные убеждения. Как, ну как я мог ему, самому родному мужчине, объяснить тогда, что по-фигу мне вся эта его астро-био и прочая физика. Живя среди простых смертных людей, я ощущаю себя человеком лишь там, где главной наукой жизни является психология. Нужно знать лишь человеческие пороки, играть на них, быть лисицей при "справедливом" дележе сыра между жадными медвежатами, — сняв с ушей очки-телескопы с одним треснутым очком, вытер он дырявым кухонным полотенчиком выступившую горькую слезу. 
— Эх, щас бы водочки грамм сто пийсят, да купить не на что, — поёрзав от таких мечтаний худым задом по расшатанной табуретке, допил он кислое молоко, закусив его ещё более кислой капустой, и, тупо уставившись на пустую посуду, продолжил свои воспоминания. — В детстве хотелось, чтобы со мной дружили, в молодости, чтобы любили, а теперь хочу лишь уважения. Дружбу предлагали не так часто, как бы желалось, да и дружили обычно не очень долго — отворачивались и уходили к более интересным и весёлым, — горестно вспоминал Геннадий Иванович, сидя в тишине, словно в гробу. Он давно оглох на одно ухо, другим кое-что мог услышать из новостей по телевизору, включая его на всю громкость. Слуховой аппарат, на который разорился с пенсии три месяца назад, он нечаянно сломал, оборвав провод с наушником. — А любили вообще единицы, чаще такие, чья любовь была либо безразлична, либо и вовсе в тягость. Дожил до седых волос, но и уважения к себе что-то не чувствую. — рассуждал он, выглянув в открытое окно, с наслаждением вдыхая весну. — Счастлив ли я? Ничего, вроде, пока особо не болит, всё необходимое для поддержки штанов имеется. Несчастным, вроде, не обзовёшь, но и счастья что-то не ощущаю. А зачем мне, вообще, все эти дружбы и любови с уважениями? На булку их не намажешь. Для дружбы нужна преданность, нужно легко жертвовать чем-то, с чем не очень-то хочется расставаться. Для любви нужно всё тоже самое, только в ещё большей степени. Нужно доказывать постоянно, что ты самый лучший, самый достойный для взаимности. А уважают у нас обычно начальников каких-нибудь, тех, от кого зависишь. Короче, кого боятся, тех и уважают. Но мне не такого уважения хочется. Вот сам я, например, кого уважаю? — спросил он вслух сам себя. — Того, кем восхищаюсь. Хотя...  Серёгой, бывшим напарником, например, я восхищаюсь, что он бутылку водки из горлышка зараз может выпить, но не уважаю его почему-то. А что же тогда? Кого? "Лужка", может, этого бывшего мэра Москвы, за то, что сумел нахапать себе состояние, а прижучить его по закону и не за что? Опять же, восхищаюсь, но совершенно не уважаю. А кого же тогда? Исаака Ньютона, наверное, за то, что он бескорыстно подарил людям несколько законов природы. Льва Толстого за его "Войну и мир" с "Анной Карениной" и прочими жизненно-умными сочинениями, что когда-то в школе проходили. За талант вполне можно уважать, за особые какие-то способности, которые радуют и пользу людям приносют. Как бы их отыскать в себе? Нет уж, раз за всю жизнь ничего такого не проявилось, то уже и не вылезет наружу — поздно стало, — побежал он скорее в туалет. 
 
— Проклятущая сила! Утром ведь покупал, в холодильнике стояло, а скисло. Не выкидывать же добро?! — оседлав унитаз, ворчал он, оторвавшись от своих философских размышлений. — Завести разве собачонку?! Будет всё сразу, если уж так прикипело. Но собака дура, будет любить, дружить и уважать любого, кто её приютит. Почему Василия Петровича, бывшего мента, соседа из сто восьмой квартиры, все уважают? Далеко не Курчатов, не Антоша Чехонте и даже не Филя Киркоров, а простой почётный пенсионер, обыкновенным следаком всю жизнь проработал. "Он добрый и отзывчивый", — говорят все соседи. А это как? Он что, пенсию свою всем раздаёт? Я тоже, вроде, не злыдень. Когда курил, сигареткой никогда не жадничал, если стрельнёт кто. "Он детишек любит. У него всегда для любого ребятёнка в кармане конфетка найдётся", — добавляют они. Так и я всех детишек люблю. Как же их не любить, если они все ещё свежие, испортиться не успели. Может, пойти, накупить конфет, рассовать по карманам и начать их всем прохожим ребятишкам раздавать? Сразу меня все уважать начнут. Пробовал, да только никто не берёт. Матери своих детей в сторону почему-то сразу отводят. Нельзя, мол, ей, диатез у неё, видишь ли. А этому пацану я и сам не дам, потому что он фантик обязательно на пол в подъезде бросит, убирай потом за ним, хулиганом. 
 
Выйдя из туалета, именинник посмотрел в окно на грязный двор с помойкой на окраине, за которой шли два длинных ряда железных гаражей.
 
— О-о, сидят уже, вешалки старые, — возмутился он, увидев на лавочке соседок, Глафиру Юрьевну с Марьей Ильиничной и подходящую к их лавочке с прогулки весёлую троицу. — Сплетничают поди, косточки прохожим перемывают. Тьфу! — чертыхнулся дед Геннадий, закрыл окно и задёрнул когда-то бывшие белыми занавески, ставшие уже жёлтыми с тёмными пятнами, самолично  два года назад приделанные на резинке. — А воздух-то какой, мамочки родные! Сирень развонялась, аж в носу свербит. Чё делать? Мож тоже выйти, на лавочке с этими дурами посидеть? Тамарка опеть тама, среди их. Сама весёла телушка, приятна така на ощуп-та, так бы и потрогал. — раздумывал именинник. Из-за своей глухоты и привычной необщительности, он всего несколько раз осмеливался посидеть на лавочке со своими ровесниками, да и то недолго, попутно подсаживаясь иногда на пять минут, возвращаясь с пустым ведром с мусорки. Конечно, ему хотелось общения с ровесниками, как любому живому одинокому существу. Желалось выплеснуть на кого-нибудь накопившиеся излишки из своей души. Ему давно нравилась Тамара, живущая в соседнем подъезде. После развода с женой он даже мечтал о серьёзных отношениях с ней, но всегда в последний момент его что-то останавливало. "А вдруг она пошлёт меня куда подальше? — боялся он. — Вдруг окажется такой же стерьвой, как моя бывша, или ещё хужее? Нет, пожалуй! Один-то я хоть как-нибудь выживу, а тут придёца ещё и обузу на себя брать. А хороша телушка-ти! Прямо тянет к ёй, бляха муха, хоть тресни. Дура, чай поди, как и всё бабьё, но весёла така, радосна всегда. Сладка вишенка, да хрен достанешь! Эх, глянуть бы хоть одним глазком, чё у ёй тама под подолом-то. Чисто из интересу, хи-хи"
 
                                    ***
 
— Ой, Бат-тюшки! Гли-гли, идут! — тыкала локтем в бок бабка Маша подругу бабу Глашу. — Выплыли! Сладка парочка — гусь да гагарочка!
 
 
Степан Глухов, молодой мужчина лет тридцати, прогуливая под руку свою подругу по временному сожительству, Степаниду Евсеевну, старше его лет на десять, уже шагал, мысленно молясь Богу, прося у него помощи освободиться от этих, ставших ненавистными до предела, любовных уз любыми способами, лишь бы без скандала.
Они не спеша прохаживались по асфальтовой дорожке во дворе, останавливаясь у песочницы с малышнёй и у качелей с ребятнёй постарше. У Степаниды в руках была веточка сирени, которую она часто подносила к носу, наслаждаясь её запахом.
 
-   Ах, как хорошо! Какой воздух! Стёпочка, ты чувствуешь, какой аромат? Чем это так пахнет, интересно?
 
Степан не мог дышать носом. В позапрошлую ночь, по велению Степаниды Евсеевны, они спали с открытым окном, и его место было определено ею как раз около окна. Проснулся с заложенным носом. Перед прогулкой он заблаговременно запасся тремя чистыми носовыми платками.
 
-   Я чувствую, я обоняню, но не могу понять. Скажи, ну скажи же мне, Стёпочка, что в воздухе витает? Неужели это весна так пахнет?
 
Степан показно поводил своим недышащим носом, изображая собаку-ищейку, потерявшую след. Кроме запаха пудры и вонючих духов, которыми обильно осыпала и омовела себя перед выходом его «любимая» любовница, амбре от которых «обоняли» все прохожие за версту, при своём сильном насморке он ничего не мог унюхать.
 
-   Да, ты права! Как сильно пахнет, как приятно, но я тоже не мгу понять, чем!
 
-   Я поняла, я догадалась, Стёпочка! Это же потенцией пахнет! Я вдыхаю потенцию!
 
   При слове «потенция», Степан самопроизвольно вернулся к своей мысленной молитве.
 
 
— Чой-та ты ехидничашь сразу, — упрекнула баба Глаша подругу бабу Машу. — А мож у их любофф, откуды ты знашь?
 
— Вуй, не смеши мои рейтузы, оне и так смешныя, а то обсуся щаз, опеть заплатки на мотне ставить придёца. Кака любофф на Заречной вулице? Две "Степашки"! Почитай уж две нидели живут. У Степаниды это рекорд, раньше больше десяти дён её никто не мог вытерпливать. Ох, до чего ж глупы парни стали, Хоспадяй! Чай, корова скакуну не пара.
 
 
 Из-за мусорки от гаражей, прижав к животу грязное колесо «запаски» от легковушки, бежал, сшибая прохожих, какой-то "абориген". Он выбежал на середину двора и, запыхавшись, остановился метрах в семи от пары любовников, наслаждающихся запахом потенции в воздухе. Раздумывая, куда ему бежать дальше, и поняв, что с этим ворованным колесом при такой толпе народа далеко не убежать, он бросил его катиться в сторону "сладкой парочки", а сам сиганул в противоположную сторону.
 Колесо остановилось, упершись в широкий зад Степаниды Евсеевны, присевшей, чтобы завязать развязавшийся шнурок на башмачке, и испачкало её белую юбку. Воскликнув: «Ах!», Степанида резко прервала мысленную молитву Степана.
 
— Стёпочка! Ах!
 
Степан в недоумении поднял колесо, оглядываясь на свою любовницу. В этот момент к нему подбежал мужик в грязном комбинезоне, выхватил из его рук запаску, облаял десятиэтажным матом задумавшегося Степана, резко «притырил» ему напоследок кулаком в нос и медленно пошёл в сторону мусорки.
 
В ещё большем недоумении, испуская из глаз феерверки искр, Степан продолжил своё мысленное обращение к Богу. 
 
— Боже! За что мне такое великое счастье?
 
Толпа зевак, окруживших Степана, злорадно хохотала, тыкая в него пальцами. Кто-то даже лягнул ему в зад, оставив грязный след штиблетины на его белых штанах.
 
Степанида Евсеевна, быстро сориентировавшись в ситуации, решила уйти подальше от своего бывшего возлюбленного, чтобы люди не подумали, что она с ним, и тоже мысленно обратилась к Богу. 
 
— Господи! Спасибо тебе, что раскрыл мне глаза! Как я могла связать себя с этим  «Лохом»?
 
Не обнаружив подле себя надоевшую хуже горькой редьки любовницу, закрыв лицо всеми тремя носвыми платками, из разбитого носа на котором обильно текла кровь, минуя платки прямо на грудь, украшенную розовым жабо на белой рубашке, Степан радостно поспешил уйти со двора.
Сидя на автобусной остановке, приложив мокрые окровавленные носовые платки к носу, Степан был счастлив. 
 
— Спасибо, Боже, за то, что ты есть! Видимо, и для тебя это был единственный вариант, чтобы помочь мне разорвать отношения с этой "жабой", Степанидой Евсеевной. Наконец-то я опять свободен и могу ехать домой!
 
 
— Ат, накось тибе, Глашенька! Вот и вся любофф, памядора завяла! Бедна бабёнка, всё не на тех мужиков нарываца. Чай, давно бы пора понять, раз уж корова толстозадая, дык исши себе кого постарше себя, а она, неумеха, всё за молодымя гоняца. А вон и Пал Михалыч Ольгуню с Тамаркой ведёт. Скоро, чай, и наш милиционер, Василь Петрович, вылезет.
 
— Привет, старичьё! Возьмёте меня в компанию? — присел на лавочку с мусорным ведром Геннадий Иванович. — Всё спросить вас хочу, почему и за что вы все меня так не уважаете, а? — спросил он своих соседей-ровесников. — Чего вы всё шушукаетесь тута, сплетничаете про всех?
 
— Почему это сплетничам? — улыбнулась симпатичная миниатюрная бабка Тамара, милая и моложавая. — Мы разговаривам просто. Книжки все давно по сто раз перечитали, глаза уже буквов не видют. Вот и рассказывам дружка дружке свое романы. И читать не надоть, а послушать жизненну прозу из уст самого главного героя быват оченно интересно. Таперячи и министры, и сантехники — все одинакой ценности кадрами стали. И кто ж тебе сказал, что мы тебя не уважам? — поправляя подол, улыбаясь во всё своё доброе лицо, спросила старушка. — Мы все тута дружка дружку и любим, и уважам. Да и сам ты мужик не плохой, а даже усьма хороший. Мы и тебя уважам! 
 
— А я тя помню! Ты Тамарка Афанасьева! Влюблён в тебя даже был, исшо в школе. Ты в пятом тогда училась, а я уж в седьмом на второй год, помню, осталси. Дык чаво ж мы сидим-то тута с тобой? Айда ко мне, что ли?! Будем у меня вдвоём уважать друг друга. Хи-хи! — засмеялся дед Геннадий над своей шуткой.
 
— Тю-у, опомнилси, дурашка! О смерти пора думать, а он уб уваженьях размечталси. — тоже засмеялась бабка, посматривая на свидетелей их диалога, чтобы убедиться в правильности понимания ими её юмора.
 
— Ась? Кричи громче, недослыхиваю я. Чаво? И у тебя тоже? Вот и у меня сёдни молоко скисло, халера его подери.
 
— Како молоко, Геннаша, Божий человек?! Грю, о смертушке думать пора, — подсев ближе, прокричала бабка Тамара ему в ухо.
 
— Хрен ли об ёй, дуре, думать? Никуды, чий, не денеца, сама придёть, когда ёй вздумаца, — улыбаясь во весь беззубый рот, проскрипел Геннадий Иванович. — Я свою очерь уж давно занял, вперёд себя никого не пущаю. Забыл, правда, за кем занимал, ну да торопица мне типерича некуды.
 
— Ой, девочки, усикусь щаз! А не боисси, что как раз в этот момент твоя очерь подойдёт? — хлопая себя маленькими ладошками по бёдрам, засмеялась ещё шибче бабка Тамара Афанасьева. — Ты свово соседа, Василь Петровича — скоро, чай, придёть — спроси, как мы с ём дружка дружку уважам. Он полковником милиции был, а я всю жисть от него убегала. Половину жизни по тюрьмам скиталася, а теперь вот дожились, дружица на лавочке стали. Где ж ты, Геннаша, был, когда я последний раз с зоны по сто пийсят осьмой за воровство откинулась?
 
— Тьфу, нечиста сила! — вскочил сразу дед Геннадий с лавочки. — От твоих откровений у меня чё-то аж живот скрутило, дурында безмозглая! Ой, Батюшки, ой, мамички родные, добежать бы до дома без позору.
 
— Аль спужалси, жених-каварер? Беги, беги, да смотри в штаны не навали! Ха-хи-хи! — покатывалась со смеху бабка Тамара и все присутствующие на лавочке.
 
— За что вас всех тута уважать-то не знаю? Никому, похоже, в наше время верить нельзя. Даже уже себе! — сплюнул в сторону наш пенсионер и засеменил домой.
 
— Вера и уважение — это разные понятия! — обронил ему вдогонку бывший доцент. А бывшая воровка после этой реплики совсем зашлась хохотом, но Геннадий Иванович этого уже не слышал.
 
***
Настроение у деда Геннадия упало ниже плинтуса, места себе не находил, всё бурчал под нос, топая босиком из комнаты на кухню и обратно.
 
— Чё ж тако с людями-те творица, матерь Богородица, Святая Дева Мария?! — будучи бывшим коммунистом и оставаясь по сей день атеистом, богохульничал без злого умысла дед. — То ли я уже с резьбы сходить начал, то ли мир вверх тормашками извернулси. Все жизненны ценности в одночасье поменялись.
 
Уже начало заметно темнеть на улице. Дед Геннадий не вытерпел, достал из заначки, отложенной на "смёртные", пятисотовую купюру и сходил в гастроном "Пятёрочку", находящийся рядом с домом. Купил там две бутылки водки и буханку ржаного. 
 
— Один хрен помирать! Днём раньшы, днём пожжы — кака в таранду разница?! А не нажрусь щас, дык от обиды с глузду съеду, — рассуждал он, накладывая в плошку капусты собственной закваски. — Эх, житие мое, мать ие в три погибели! — в гордом одиночестве пил дед Геннадий "горькую" на кухне, снова вспоминая поэтапно свою жизнь, попутно проклиная всё и вся, кто попадался ему там под руку. — Обман, кругом и всюду — сплошь один обман! — специально растравливал он себе душу, не способный за всё время смириться с главной причиной всех своих бед, как он искренне считал — с распадом СССР и переходом в новую общественно-экономическую формацию под названием капитализм. — Ить исправился ж я совсем к сорока-ти годам. Луччим токарим заводу стал. Вона похвалебных-ти грамотов сколь, хоть все стенки имя обклей, — притащил он из комнаты огромную кучу почётных грамот. — Вот оно, богасьво моё! "За победу в социалистическом соревновании! За доблестьный труд!" — начал он их перлистывать. — Всю жисть своё богасьво копил. Пошто храню тольки незнамо, — закусывая следующие сто пятьдесят своей кислятиной, также хватая её руками  и обливаясь соком. — Всегда искренне верил в конечну цель мово обчеству, которо само же и воспитало мою сущнысть, прививая чуйствы патриотизьму. Осознанно верил в исключительную истинность пути развития, выбранного старшим поколением. Никогда не возникало ни вопросов, ни тени сомненья, всегда испытывал гордость, что иду нога в ногу вместе со всеми в единственно верном направлении. Помню трепет души, когда мне цепляли на грудной карман школьной формы октябрятский значок, как потом удостоился высокого звания пионера. А когда принимали в члены ВЛКСМ, чувствовал себя чуть ли не героем, слёзы глаза застилали от переполнения гордости за свою великую страну. — разговаривал он уже сам с собой на повышенном тоне. Пить он никогда не умел, выпивал редко, но по многу, не зная меры, и пару раз в год напивался до настоящего скотского состояния.  — Да, только так нужна жить: «От кажного — по способностю, кажному — по труду», и никак инача! Нет — часному владению средствами производства! — воскликнул он, встав у стола по стойке "смирно".
 
— Долго и трудно давалась мне эта перестройка сознания. Постепенно со временем даже самые упёртые антикапиталисты приняли за истину жизненны законы этой базарной экономики и жёстку конкурентну борьбу абсолютно за всё. Сёдни дажа для последнего идиёта главным принципом, без оглядки на мораль, являца принцип капитализьма — не накормить голодного рыбкой, а продать ему удочку в кредит, не давая понять при этом, что ни доступа к рыбному пруду, ни права на отлов у него всё равно нету, потому как и пруд, и рыба давно принадлежат тем, кому он ещё и за удочку должен, — наливая себе очередную дозу, всё больше распалялся Геннадий Иванович. -  "Жизнь — дерьмо, все люди —  «бяки»! -  произнёс он вместо тоста. На улице стало уже совсем темно и как-то сразу резко похолодало. Дед, пошатываясь, закрыл окно и продолжил горевать.
 
 
— Мечтать не вредно, кажный бы не дурак пожить в идеальним-ти обчистве при торжестве чесности и справедливости, где бы тебя окружали люди порядочные, имели совесть и даже пользовались бы ёй. Как при коммунизьме, например, — размышлял уже пьяный дед,  — чтоб… как уж там… «кажному по потребностям». Утопия, конешна! Потребности-ти у всех, словно назло, всегда лезут поперёк батьки в пекло, опережая покупательну возможность. А-а, на хрен всё, вот и всё! — воскликнул он, выливая в стакан остатки из первой бутылки. 
 
 
После развода с женой дед Геннадий совсем потерял всякий смак к жизни. Наука и искусство, политика и спорт — ничего ровным счётом его уже не интересовало. Ни телевизор, ни чтение книг, ни даже женщины не привлекали.
 
 
— Живу тута, как пёс смердячий, как одинокий старый шакал, никому уже ненужный, в этой своей норе. Скоро уже падалью питаца начну, кору с дерёв сжирать. За чё ж мне така жисть проклятуща, токма небо зря копчу?! — зарыдал дед пьяными слезами. Водка не брала, обида тонуть в ней не хотела. 
 
 
— Втору што ля откупорить? Пол-литры съел, а ни в одном глазе. Али подождать малясь, мож, рассосётси?», — он убрал водку с закуской в холодильник и прилёг на диване в комнате.
 
 
-  Чё за водку стали делать? Силком запихиву в себя эту вонючу гадость, а на душе одна тоска зелёна. Настойка алою слаще, мать иху в дребедень!- ворчал он, ворочаясь с боку на бок, пока не уснул. Проснулся среди ночи, ничего не понимая, — Это чё ж я, ужеля пять часов продрых? Тьфу, и зачем токо эту отраву пил? Башка разламываца, словно внутри тама в нёй наковальня, а кто-то по ней всё молотом, молотом дылбасит! — он лежал на спине, не в силах оторвать голову от подушки. — Ажно кашлинуть боязно, как бы зенки-ти на подушку не выпрыгнули. И раздеваца смысла уже нету, всё равно не усну. Нады вставать! Дошлёпать бы как-нето до ванной, отмокнуть хоть малось в тёпленькой водичке.
 
 
Весь разбитый, держась за стенки не включая света, дед Геннадий кое-как добрался до кухни и открыл холодильник. Увидев в дверце водку, его сразу передёрнуло несколько раз.
 
 
— Исшо одна осталася, зараза! Глонуть рази? Мож, полехчат? — достав дрожжащими руками, стал он откупоривать бутылку ножом. Бутылка выскользнула из рук и разбилась на кафельном полу. Дед выругался матом, вспомнив весь свой накопленный за жизнь лексический запас. Достал плошку с капустой и стал жадно пить острый рассол, обливая грудь. Поперхнулся, закашлялся и выронил плошку, которая, как и бутылка, также разбилась вдребезги, — Тьфу, зараза криволапая, наделал делоф! — пошёл он в туалет за веником. Щёлкнул выключателем, но лампочка вспыхнула и тут же погасла, перегорела, — Тьфу, невезуха попёрла! Автомат, поди, в колидоре на щитке выбило. Ну, уж не идти ль туды среди ночи. Заври с утра уж. — шарясь в туалете в темноте на ощупь, дед спихнул с полки открытый пакет стирального порошка, густо обсыпав всё вокруг. Следом на пол упала стеклянная бутылка ацетона, разбившись об унитаз, развоняв своим едким запахом на всю квартиру. Вдобавок, от унитаза откололся приличный кусок керамики, наделав ещё больших неприятностей. Мозги Геннадия Ивановича в этот момент напрочь отказали сознанию адекватно воспринимать действительность. Он уже стал бояться дотрагиваться до чего-нибудь. К чему бы ни прикоснулся, всё ломалось, рушилось и разбивалось. Хотел найти тряпку, чтобы подтереть на кухне, сделал шаг и наступил босой пяткой на стекляшку. От острой боли резко отдёрнул ногу, не удержал равновесие и стал падать вперёд "на рыбку", словно ныряя в речку с крутого обрыва. Тут же наткнулся на препятствие — врезался лбом в угол телефонной полочки, которую сам же не так давно надёжно, на дюбеля с мощными шурупами, прикрепил к стенке в проходе, напртив туалета. Бедная полочка, вместе с лежавшим на ней телефоном, была моментально снесена лбом, и все дюбеля с мощными шурупами выдернулись с корнем. Страшный грохот с не менее страшными криками мата раздались на весь подъезд среди мёртвой тишины глухой ночи. Дед Геннадий сидел на полу, широко раздвинув ноги, муссируя лоб, в ожидании прекращения сыпанья из глаз искр. 
 
 
— Чё за ерунда така, мать ё ети? Тьфу, чертовщина кака-то! На хрен всё, вот и всё! Пойду лучче на диван, отлежаца малось надыть. Потом всё приберу, — принял он единственно верное, на его взгляд, решение. — Чё тако ваще происходит, в натуре? Такого количества кошмарных событий, свершившихся за каких-то несколько минут, и за пару лет раньше не бывло, — недоумевая, он пополз на коленках в комнату, неимоверными усилиями воли заставил себя залезть на диван, закинув сначала одну ногу, как на коня, а затем перевалив и остальные чресла. Лёг на спину и попытался настроиться на спокойное осмысление происходящего.
 
 
— Расскажи кому, и не поверят, за сумачеччего примут, — охал и ахал Геннадий Иванович, ощущая на лбу набухающую шишку, выросшую уже настолько, что между лбом и изломанным будильником, приложенным холодным стеклом к шишке, можно было свободно просунуть палец. — Вот и лежи так, дурында старая!  Ни бзднуть, ни пёрнуть типерячи, а то, не ровён час, исшо взорвёца чё-нито. Чё за жисть така у меня под конец стала? Ни дружбы, ни любви, ни уваженья! Сдохнуть бы скорея, токмо бы без мучений. Это ж надыть, кака катастрофа нагрянула?! Последнее предупреждение сверху, видать. В жисть больше ни одной бутылки не куплю, пропади она пропадом, вся эта водка.
 
 
Геннадий Иванович проснулся в восемь утра из-за будильника, убёртого в рёбра. Собрав всю свою волю в кулак, он поднялся, охая и ахая сходил в корридор, включил выбитый ночью автомат в щитке. "Ладно, хоть холодильник не успел потекчи. Да там и портица-та нечему, два яйца токо в ячейки на дверце втыкнутые". Он прибрал все последствия ночной "катастрофы", намыл полы, установил сбитую лбом телефонную полочку и принял ванну.
 
 
— Ну, вот и поляхчала малось, хоть башка уже ни так трещит. Сушняк тока во рте. Эх, пивку бы щаз холоднинькова! Нет уж, терпи, старый пердун, вчерась стока стратил, на две нидели бы хватило.
 
 
Дед заварил себе крепкого чаю и отпаивался, обжигая гортань. Вдруг он услышал стук в дверь. Сначал подумал, померещилось, но потом явно понял, что стучат.
 
 
— Здраствуй, Геннаша, Божий человек! А мы тя с днём рожденья пришли проздравить. Ты уж извиняй нас за вчерашняшно, обидели мы тя ни зашто, ни прошто, — завалилось к нему всё вчерашнее старичьё. Бабка Тамара по-хозяйски сразу прошла на кухню, высыпала в алюминевую кастрюлю целую кучу пирогов. Сосед, Василий Петрович, бывший следователь милиции, всучил обезумевшему от удивления хозяину, вчерашнему имениннику, бутылку коньяка, а бабка Глафира Юрьевна с подругой Марьей Ильиничной торжественно вложили ему в трясущиеся руки шикарный пирог собственного изготовления на широком блюде. Павел Михайлович, бывший доцент университета, топтался у входной двери в ождании своей очереди, держа в руке торт в фирменной упаковке с красивыми лентами. Все поздравляли деда, перекрикивая друг друга. У бедного деда Геннадия от такой радости затряслись уже не только руки, но и колени. Из глаз потекли вдруг слёзы, а он их даже вытереть не мог, потому что так и стоял, как истукан, держа в руках блюдо с пирогом. Все ждали, когда хозяин придёт в себя.
 
— Ой, чё ж это я, Хоспадя! Проходитя, проходитя, гости дорогия! В комнату проходитя, а то на кухне не уберёмси!
 
Дед сразу засуетился, накрывая на стол, забыв и про свою шишку на лбу, и про "сушняк" во рту, замучившись вытирать слёзы радости, что то и дело предательски текли с глаз. Принёс с кухни свои рабочие три гранёных стакана, достал из буфета пять сервизных бокалов, оставшихся после развода и до сих пор ни разу ещё не использовавшихся по прямому назначению, две чайных алюминиевых ложечки и одну кривую вилку.
 
— Чайник уже закипат, щас чай будем пить, — улыбаясь во всё своё сморщенное лицо, забывая уже вытирать слёзы, проговорил дед Геннадий задребезжавшим от нервного стресса голосом. Старики выпили коньяка, закусывая его дедовой квашеной капустой. Бабки пили из бокалов чай с пирогами. Все быстро освоились, разговорились.
 
— Это Тамарка Афанасьева нас всех к тебе притащила, — проговорилась грудастая бабка Маша. — Пошутила она вчарась, да неудачно у нёй получилось. Ни в какой тюрме она не сидела, всю жисть в детском садике нянечкой проработала. Двянадцать лет как овдовела, всё ждала, когда ты, дурак старой, ей предложеньё сделашь. Люлбит она тя, не знамо тока за што. Прости мя, Госпадя, дуру грешну за язык мой длиннай без костей. Не зря в пустонародьи-та говорят: "Любоф зла, полюбишь и козла".
Рейтинг: +2 Голосов: 2 159 просмотров
Комментарии (0)
Новые публикации
Charlie Hebdo-мне не страшен!
сегодня в 14:53 - Kolyada - 0 - 5
Устало облако скитаться...
сегодня в 12:01 - Лариса Тарасова - 3 - 22
Когда ты от рожденья колченог
сегодня в 11:28 - А. Ладошин - 4 - 17
Три дня
вчера в 19:08 - Куприяна - 2 - 27
Старик Хоттабыч-в думах о пенсии
вчера в 16:15 - Kolyada - 0 - 8
Жизнь
Жизнь
17 июня 2018 - frensis - 2 - 13
Дед Судьба
17 июня 2018 - Елизавета Разуваева - 0 - 11
Не нужно мне Таити!
17 июня 2018 - Kolyada - 0 - 8
Расцвели засохшие сады...
Расцвели засохшие сады...
17 июня 2018 - gavrds57 - 2 - 18
Дельф – корабль рожденный природой.
Дельф – корабль рожденный природой.
16 июня 2018 - Михаил Зосименко - 3 - 34
При всем разнообразии машин и механизмов, созданных человеком, наиболее эффективными являются те, которые подсказаны природой.  Для привидения в движение кораблей лодок и других плав средств...
Медведь гуляет по Москве
16 июня 2018 - Kolyada - 0 - 11
Карты в студию!
Карты в студию!
16 июня 2018 - Артем Квакушкин - 7 - 141
Кризис
15 июня 2018 - Таманцев Алексей - 0 - 25
Ленин и футбол
Открытием чемпионата мира навеяло.  Очень правдивая история. 
ЧМ-2018 окончание
ЧМ-2018 окончание
15 июня 2018 - nmerkulova - 0 - 17
И у Фортуны существуют предпочтения
15 июня 2018 - Kolyada - 0 - 16
Заря
14 июня 2018 - Татьяна - 0 - 31
Туман
14 июня 2018 - Куприяна - 6 - 54
Клубы
Рейтинг — 391235 11 участников
Рейтинг — 179300 10 участников

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования