Всего один вопрос.

17 сентября 2014 -

Проповедь окончилась и к  пастору подошел  мужчина лет шестидесяти пяти: седой, с отекшим от постоянного пьянства лицом, сгорбившийся под тяжестью лет и невзгод. Его правая рука, прижатая  к  животу,  заметно  подрагивала, на лице, от подбородка до самого виска разместился рваный  шрам. Левый глаз прикрывала  нестираная  повязка, а одежда состояла,  несмотря  на теплую погоду,  из  старого  свитера грубой вязки  и изрядно потрепанного, не по размеру, пиджака.  На  пиджаке и  в седых волосах   сохранились  былинки сухой травы. Было очевидно, что он  несколько дней  не раздевался и не умывался. На потрескавшихся  губах виднелись остатки  спекшейся крови, а  на грязных, огрубевших руках  темнели огромного размера пигментные пятна, они покрывали значительную часть кистей обеих рук  и  тянулись вдоль пальцев, упираясь в пожелтевшие ногти с черной каймой многолетней грязи.                                        

Общую неприглядную картину завершали, такой же «чистоты и ухоженности», как и все остальное,  спортивные обвисшие штаны  и солдатские  растоптанные ботинки.                                                                                                                                                            

— Я хочу поговорить с тобой, – робко  сказал он  пастору.                                                                                                              

— Хорошо, пожалуйста. Присядем,  так удобнее будет, – ответил тот и пригласил  незнакомца к стульям, расположенным вдоль стены  и, приматриваясь,  обратился к нему:                                                                                                                                                              

— Как вас зовут?

— Федор Игнатьевич.                                                                                                                                                                                 

– Вы у нас в поселке впервые или я ошибаюсь?  -продолжая изучать  лицо Федора Игнатьевича, спросил пастор.                                                                                                                              

-  Местный я, тут рядом Михайловка — оттуда.  Просто бываю редко, так уж сложилось. Из тюрьмы только  вот,  месяц  как на свободе.                                                                                                                                           

-  И решили  прийти в церковь?  Нам видимо есть о чем поговорить, — дружески улыбнулся пастор и потянувшись взял  с соседнего столика  Библию .                                                                                                                                                    

— Да нет, я просто мимо  проходил, вижу -  свет горит.  Дай, думаю, зайду.                                                                                                                                            

– Ну, человек предполагает, а Бог располагает.                                                                                                                             

– Я не знаю, может быть и так. Не мне судить, человек  я маленький .                      

– Как сказать. Не все так просто, как кажется. И все таки...                                                                                                                                        

– Со мной  Василий Петрович сидел. Так он с  Библией никогда  не расставался, –  тихим, сдавленным голосом  начал   Федор Игнатьевич:

"В  свободную минуту к  какой-нибудь стенке меня прижмет, и давай что-то втолковывать. Не мешал я ему, думаю, пускай выговорится, не денег же просит...  Вот его вспомнил  и зашел."  

Он говорил старательно, четко, проговаривал каждую букву,  оттого  местами сбивался и  затягивал речь.                                                                                                                                               

— Игнатьевич, у вас, наверное, много вопросов накопилось, я попытаюсь на них ответить, -  пастор настроился на долгую и серьезную беседу.                                                                                                                                                      

-  Да нет. У меня  один вопрос только, всего один…  — усмехнулся  тот  и,  как бы прицениваясь, стоит ли продолжать разговор, призадумался, покряхтел, а  затем спросил:                                                                                                                                        

— Вот ты мне скажи, почему твой Бог меня так невзлюбил, всю  жизнь мне сломал, преследовал меня, можно сказать с самого детства. Я через него столько лишений перенес, незаслуженных наказаний получил, не перечесть. Как вспомню, такая обида берет… А ведь все могло не так сложиться…                                                         

Он опустил голову, пытаясь унять нахлынувшее волнение.                                                                                                                                      

В это время раздался скрип, затем последовал хлопок  закрывающейся  входной двери, Федор Игнатьевич обернулся к  пастору, и,  сдавленным голосом, спросил.                                                                                                                                        

— Я не задерживаю  тебя?  Может  домой пора?  Поздно ведь…                                                                                                           

— Нет, нет, — вздохнул  пастор, — я не тороплюсь. Давайте поговорим,  для меня  это тоже  очень важно.                                                                                                                                                                              

— Ну, вот смотри:  первый срок я еще несовершеннолетним получил.                                                                              

У одной старушки велосипед  за летней кухней стоял. Под дождем, да под снегом. В  ту пору ей лет восемьдесят было, если не больше…  Сам посуди, к чему он ей? Вот мы с пацанами ночью  велосипед  выкрали и подались в райцентр. Хотели там продать. Велосипед-то я заприметил, стало быть и идея была моя, но, если б ребята не загорелись, может и я бы остыл. Такая вот катавасия.                                                                                             

А пасечник, Семеныч  (злобный человек, всем поперек горла  стоял) видел, как мы велосипед катили. Он-то и донес.                                                                                                                                                                                                       

– Я слышал об  этом пасечнике, — вспомнил пастор, — рассказывали, что у него  на пасеке самый лучший мед  в районе, да и о самом отзывались, как о человеке с добрым сердцем.                                                                                                                                           

— Одним словом, повязали нас в райцентре, – не обратил внимания на реплику пастора Федор Игнатьевич, — так  те двое (у родителей деньжата водились) откупились, а  у меня мать одна – уборщицей, вот мне три года и впаяли.                                                                                                                                                                     

Отшлепать бы нас  и отпустить, да нет, по всей строгости подошли.                                                                               

И я, невинное дитя, можно сказать, еще молоко на губах не обсохло, оказался вместе с уголовниками. Такую школу прошел…               

Он минутку помолчал, а потом, немного замявшись добавил:

— Не дай Бог кому-то  все это перенести ... 

И, подыскивая  нужно слово, Федор Игнатьевич запнулся, хотел было улыбнуться, но его подбородок  предательски задрожал.          

– Понимаю, у нас дров наломать  мастера. Особенно  когда власть в руки попадает, — пытаясь успокоить Игнатьевича согласился пастор.                                                                                                                                                                                                   

— Вот, вот, -  закивал  тот головой  и стиснув зубы  прикрыл уцелевший глаз. Но через минуту его лицо вновь оживилось, и с, какой-то напускной бравадой  взглянув  на пастора, он  рассмеялся:

— Старушка та  на меня зла не затаила, нет.  Она  даже ко мне в тюрьму приехала, пирожков привезла, как сейчас помню, еще теплые были: платком укутала, чтобы в дороге не остыли. На прощанье  прослезилась, обняла меня и говорит: «Как  освободишься, зайдешь, велосипед тебе отдам». Да куда там, -  махнул он рукой, — не дождалась  меня, померла через год. А моя жизнь пошла  кувыркаться  дальше.                                                                                                          

— Как звали старушку, не помните?- спросил пастор.                                                                                                             

— Э-э, столько лет прошло, куда там.                                                                                                                                             

— А я помню. Пелагея Никаноровна, так ее звали.  Она, как я теперь понимаю, за вас в нашей церкви молилась. Меня тогда только рукоположили, тоже, как вы говорите, еще молоко на губах  не обсохло, мы  с вами примерно одного возраста...                                                                                                                                                                                         

— Вот еще такое… — Федор Игнатьевич уселся  поудобнее, явно польщенный вниманием пастора.                                                                                                                                                 

-  Ну, прямо абсурд какой- то!  Как  всплывет в памяти тот случай,  так сразу   мурашки по коже. Подходит ко мне, значит, прапорщик  (это  я уже второй срок отбывал, на поселении  досиживал),  в руках у  него грязная кружка, где-то на  земле подобрал. Говорит:  «Отнеси, мол, на кухню, хорошенько помой, чего зря валяется». Понес я ее в столовую, но до кухни не дошел, так слегка помочил под краном и в общую кучу  бросил.               На ужин чего-то задержался: сел за стол, все кружки с чаем разобрали, одна осталась. Представляешь -  эта,  со следами грязи и чаю в котле ни капли, весь разлили..                                                                                                                                                                                                                    

Федор Игнатьевич  усмехнулся, развел руками:

— Сижу, смотрю на нее, и глазам своим не верю. Ну, вот скажи ты, человек триста в тот день  в столовой собралось,  почему именно мне  эта грязная досталась?  Затем, с досадой и с негодованием, добавил:                                                                                                                                                                                                                          

-Не я  дежурный, не мое дело, а из этой грязной кружки я хлебал!  

Он заерзал на месте, от нахлынувших воспоминаний в лице изменился, побагровел, и, перекинув  ногу на ногу,  упершись  рукою о подлокотник  стоящего рядом стула,  задумался.

Пастор предположил, глядя на Федора Игнатьевича, что тот, очевидно,  выискивает  в своей памяти новые случаи,  когда, по его разумению,  Господь Бог  обошелся с ним несправедливо. И  не ошибся.

— А один раз через Его наказание и жизни мог лишиться… -  прервал тишину  Федор Игнатьевич.                                                                                                                              

— Зашел, значит,  в кладовку, а кладовщик  у нас ленивый такой был, не просыхал: начинал с утра и до конца смены… Потом задвинули  его куда-то. Гляжу -  у него ящики с гвоздями, аж до потолка, но не ровно сложены — верхний вот-вот упадет.                                                                

«Кому это посчастливится?  На голову ведь, ой, как грохнет! И убить-то может...» Подумал я   и вот, поди ты, на обратном пути, совсем забыл  об этом ящике, а  он как…  хорошо не по голове -  в плечо мне угодил, все косточки раздробил! Сознание сразу потерял. Сколько лежал  — не помню, когда в чувство привели — не знаю. Нашатырь там, врача вызывали, народу много собралось...                                                                                                                                                    

Полтора месяца  в больничке...  И  с тех пор плечо у меня ноет, особенно когда к дождю. Прямо мочи нет. Ну, скажи, зачем не этому остолопу-кладовщику по голове, который за это отвечать  должен, а  меня покалечило?                                                                                                                                            

Так вот всю жизнь. Столько всего наворотилось, что и не перечислишь!                                                                       

И чтобы показать свое  огорчение  обстоятельствами  своей жизни, он горько вздохнул, обмяк на стуле, весь истощенный и обессиленный, и,  стараясь не встречаться с пастором взглядом, как бы забыв про окружающее, уставился в одну точку.                                                      

Эта речь произвела угнетающее впечатление на пастора. Он, не зная как подступиться, молчал, рассматривая Федора Игнатьевича, о чем-то думал. В опустевшей церкви воцарилась тишина.                                                                                                                                                                                               За окном  послышались мужские голоса. Там пересчитывали деньги и при этом матерились...  Денег не хватало, а в магазине свет притушили —  дело шло к закрытию.                                                                                                                                  

— А когда  последний раз попал на зону, четвертый, стало быть, – вновь заговорил Федор Игнатьевич, — и пострадал ни за что  и отсидел ни за что. В  сердцах он взмахнул рукой и вытер набежавшую слезу.                                                                                                                                        

— У нас в деревне двое, муж с женой, утонули-  лодка перевернулась, а они дурни плавать не умели. Трое малолеток сиротами остались. Родственники детей к себе забрали. А дом (большой дом  у них, двухэтажный)  заколотили и на  окна решетки повесили. Решили:  дети подрастут — сами определят, как домом-то  распорядиться. Вот я и подумал: « А решетки тут к чему?  Кто туда полезет — пустой ведь?».  А моя хата без  забора стояла, все руки не доходили.  Значит, подсчитал  я  решетки — как раз получается. С утра речной песок завез, кум подсобил. Купил шесть мешков цемента за пол цены у Сидорыча, тот на цементном сторожем работал…  Думаю, успею за ночь решетки вдоль моего участка расставить и бетоном залить. К утру подсохнет. А когда хватятся, что решеток нет, так я тут причем.  У меня  забор уже лет сто стоит.  С вечера приготовил раствор и ночью за полез решетками.  На этом  я часа полтора потерял — повозиться пришлось: решетки так крепко пригвоздили, что монтировкой  с трудом отодрал. Пот градом тек...  Несу, значит, последнюю, и спотыкнулся, зараза,  конец решетки мне прямо в глаз. Взвыл я от боли. Ну,  из ближайшего дома  сосед на мой рев  и выскочил…                                                                                                                                                      

Понятное дело – суд. Без жалости и понимания. Не приняли во внимание судьи никакие смягчающие обстоятельства: Глаз ведь потерял! Впаяли срок по полной программе…                                                                                                                     

Он притих, посмотрел на пастора: — К чему я  тебе про все это?  -  вдруг занервничал он: 

-  Вот я сидел и слушал, как ты людям умные вещи рассказываешь, поучительные, можно  сказать. Многим бы призадуматься  надо. А  мне все это…                                                                                                                                                                                           

За окном   все еще пересчитывали деньги,  Федор Игнатьевич задергался, нащупал в кармане медяки, что-то невнятно пробормотав, встал и, не простившись, поковылял из церкви.

Похожие статьи:

РассказВсего один вопрос.

РассказЦерковь

Рейтинг: +3 Голосов: 3 347 просмотров
Комментарии (0)
Новые публикации
Мотылёк
Мотылёк
вчера в 18:26 - Сергей Лысков - 0 - 16
история
За 132 минуты до конца света.
За 132 минуты до конца света.
вчера в 18:22 - Сергей Лысков - 1 - 16
история 
Три солдата.
вчера в 15:44 - Иван Морозов - 0 - 12
Тема для размышлений.
вчера в 14:54 - Иван Морозов - 0 - 15
Неравноценный обмен
вчера в 11:54 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 14
Дом без любви
вчера в 11:53 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 13
Мрази
вчера в 11:53 - Дмитрий Шнайдер - 2 - 18
Кулинарные рифмы. Картофельное пюре.
Кулинарные рифмы. Картофельное пюре.
20 августа 2018 - frensis - 0 - 11
Жаба в канаве
20 августа 2018 - Артем Квакушкин - 1 - 47
Закон - что дышло...
20 августа 2018 - Иван Морозов - 0 - 19
Дом для выбора
Дом для выбора
20 августа 2018 - Сергей Лысков - 0 - 15
история
Бусы из морских камушков, белого цвета
Бусы из морских камушков, белого цвета
20 августа 2018 - Сергей Лысков - 0 - 38
история 
Мама для Джейн, Кайт и Евы
Мама для Джейн, Кайт и Евы
20 августа 2018 - Сергей Лысков - 0 - 12
история
Цой, жив!
Цой, жив!
20 августа 2018 - Сергей Лысков - 0 - 12
история
Голос сердца.
20 августа 2018 - Иван Морозов - 0 - 14
КРЕЩЕНИЕ
20 августа 2018 - Неверович Игорь - 0 - 13
АХ, БЕРЁЗОНЬКА БЕЛАЯ...
20 августа 2018 - Неверович Игорь - 0 - 11
ГЕРОИКА
20 августа 2018 - Неверович Игорь - 0 - 17
Клубы
Рейтинг — 391235 11 участников
Рейтинг — 179300 10 участников

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования