Всего один вопрос.

                Проповедь окончилась  и к  пастору подошел  мужчина лет шестидесяти пяти.  Он  был низкого роста, худощавый, весь седой, с отекшим от постоянного пьянства,  лицом. Его правая рука, прижатая  к  животу,  заметно  подрагивала, на лице от подбородка до самого виска разместился рваный  шрам. Левый глаз прикрывала  не стираная  повязка, а одежда состояла,  несмотря  на теплую погоду,  из  старого  свитера грубой вязки,  и изрядно потрепанного, не по размеру, пиджака.  На  пиджаке и  в седых волосах   притаились  былинки сухой травы, видимо мужчина несколько дней  не раздевался и не умывался. На потрескавшихся  губах темнели остатки  спекшейся крови, а  грязные, огрубевшие руки  были в пигментных пятнах, которые покрывали значительную часть кистей обеих рук  и  тянулись вдоль пальцев, упираясь в пожелтевшие ногти с черной каймой многолетней грязи.  Общую неприглядную картину завершали, такой же чистоты и ухоженности, как и все остальное,  спортивные обвисшие штаны  и солдатские  растоптанные ботинки.                                                                                                                                                            

— Я хочу поговорить с тобой, – робко обратился  он к пастору.                                                                                                              

— Хорошо, пожалуйста. Присядем,  так удобнее будет, – ответил пастор и пригласил  его к стульям, расположенным вдоль стены.                                                                                                                                                                

— Как вас зовут?- присматриваясь к незнакомцу, спросил он.                                                                                                                                  

— Федор Игнатьевич.                                                                                                                                                                                

– Вы у нас в поселке впервые или я ошибаюсь?                                                                                                                                

-  Местный я, тут рядом Михайловка — оттуда.  Просто бываю редко, так уж сложилось. Из тюрьмы только  вот, месяц  как на свободе.                                                                                                                                           

-  И решили  прийти в церковь. Нам видимо есть о чем поговорить, — дружески улыбнулся пастор.                                                                                                                                                     

— Да нет, я просто мимо  проходил, вижу -  свет горит.  Дай, думаю, зайду.                                                                                                                                            

– Ну, человек предполагает, а Бог располагает.                                                                                                                             

– Я не знаю, может быть и так. Не мне судить, человек  я маленький .                      

– Как сказать. Но, тем не менее, я вас слушаю.                                                                                                                                         

– Со мной  Василий Петрович сидел. Так он                                                                                                                                     

с  Библией никогда  не расставался, –  тихим, сдавленным голосом  начал   Федор Игнатьевич:

— В  свободную минуту к  какой-нибудь стенке меня прижмет, и давай что-то втолковывать. Не мешал я ему, думаю, пускай выговорится, не денег же просит...  Вот его вспомнил  и зашел.  

Пожилой человек  был в подавленном состоянии, но говорил старательно, пытаясь не глотать слова. Четко, проговаривал каждую букву  оттого  местами сбивался и  затягивал речь.                                                                                                                                                 

— Игнатьевич, — обратился к нему пастор, — у вас, наверное, много вопросов накопилось, я попытаюсь на них ответить, -  он настроился на долгую и серьезную беседу.                                                                                                                                                       

-  Да нет. У меня  один вопрос только, всего один…  — усмехнулся Игнатьевич и,  как бы прицениваясь, стоит ли продолжать разговор, призадумался, покряхтел, а  затем спросил:                                                                                                                                       

— Вот ты мне скажи, почему твой Бог меня так невзлюбил, всю  жизнь мне сломал, преследовал меня, можно сказать с самого детства. Я через него столько лишений перенес, незаслуженных наказаний получил, не перечесть. Как вспомню, такая обида берет… А ведь все могло не так сложиться…  — Он опустил голову, пытаясь унять нахлынувшее волнение.                                                                                                                                     

В это время раздался скрип, затем последовал хлопок  закрывающейся  входной двери, Федор Игнатьевич обернулся к  пастору, и,  сдавленным голосом, спросил.                                                                                                                                       

— Я не задерживаю  тебя?  Может  домой пора?  Поздно ведь…                                                                                                            

— Нет, нет, — вздохнул  пастор, — я не тороплюсь. Давайте поговорим,  для меня тоже это очень важно.                                                                                                                                                                               

— Ну, вот смотри:  первый срок я еще несовершеннолетним получил.                                                                              

У одной старушки велосипед  за летней кухней стоял, под дождем, да под снегом. В  ту пору ей лет восемьдесят было, если не больше… Сам посуди, к чему он ей.   Вот мы с пацанами, ночью  велосипед  выкрали и подались в райцентр. Там продать. Велосипед-то я заприметил, стало быть и идея была моя, но если б ребята не загорелись, может и я бы остыл. Такая катавасия, вот.                                                                                             

А пасечник, Семеныч  (злобный человек, всем поперек горла  стоял) видел, как мы велосипед катили. Он-то и донес.                                                                                                                                                                                                      

– Я слышал об  этом пасечнике, — вспомнил пастырь, — рассказывали, что и мед у него был добротный  и как человек  он  сердобольный.                                                                                                                                            

— Одним словом повязали нас в райцентре, – не обратил внимания на реплику пастора Федор Игнатьевич, — так  те двое (у родителей деньжата водились) откупились, а  у меня мать одна – уборщицей, вот мне три года и впаяли.                                                                                                                                                                     

Отшлепать бы нас  и отпустить, да нет, по всей строгости подошли.                                                                               

И я, невинное дитя, можно сказать, еще молоко на губах не обсохло, оказался вместе с уголовниками. Такую школу прошел. — Он с минуту помолчал, а потом, немного замявшись добавил:

— Не дай Бог кому все это перенести ... 

Затем упер кулак в кулак, сделал попытку улыбнуться, но его подбородок  предательски задрожал.          

– Понимаю, у нас дров наломать  мастера. Особенно, когда власть в руки попадает, — пытаясь разрядить напряжение, согласился пастор.                                                                                                                                                                                                   

— Вот, вот, -  закивал головой  Федор Игнатьевич, стукнул себя кулаком по лбу, стиснул зубы и  закрыл уцелевший глаз. Но через минуту его лицо вновь оживилось, и с какой-то напускной бравадой  он взглянул  на пастора и  рассмеялся:

— Старушка та, на меня зла не затаила, нет.  Она  даже ко мне в тюрьму приехала, пирожков привезла, как сейчас помню, еще теплые были: платком укутала, чтобы в дороге не остыли. На прощанье  прослезилась, обняла меня и говорит, мол, как  освободишься, зайдешь, велосипед тебе отдам. Да куда там, -  махнул он рукой, — не дождалась  меня, померла через год. А моя жизнь пошла  кувыркаться  дальше.                                                                                                          

— Как звали старушку, не помните?- спросил пастор.                                                                                                             

— Э-э, столько лет прошло, куда там.                                                                                                                                             

— А я помню. Пелагея Никаноровна, так ее звали.  Она, как я теперь понимаю, за вас в нашей церкви молилась. Меня только рукоположили. У  меня  тоже, как вы говорите, еще молоко  в то время на губах  не обсохло, мы с вами примерно одного возраста.                                                                                                                                                                                           

— Вот еще такое было, — Федор Игнатьевич разместился  поудобнее, явно польщенный вниманием пастора.                                                                                                                                                 

-  Ну, прямо абсурд какой- то.  Как  всплывет в памяти этот случай…  так сразу   мурашки по коже. Подходит ко мне, значит, прапорщик  (это  я уже второй срок отбывал, на поселении  досиживал)  в руках у  него грязная кружка, где-то на  земле подобрал. Говорит:  «Отнеси, мол, на кухню, хорошенько помой, чего зря валяется». Понес я ее в столовую, но до кухни не дошел, так помочил под краном и в общую кучу  бросил, а на ужин чего-то задержался, сел за стол, все кружки с чаем разобрали, одна осталась. Представляешь -  эта,  со следами грязи.                                                                                                                                                                                                                   

Федор Игнатьевич  усмехнулся и развел руками:

— Сижу и глазам своим не верю. Ну, вот скажи ты триста человек в столовой, почему именно мне  эта грязная досталась.

С досадой и с негодованием выпалил он и добавил:                                                                                                                                                                                                                          

-Не я  дежурный, не мое дело, а из этой грязной кружки я хлебал!  

От нахлынувших воспоминаний его лицо  побагровело, он заерзал на месте, оглядел опустевшую церковь,  затем перекинул  ногу на ногу, и,  опершись  рукою о подлокотник  стоящего рядом стула,  задумался.

Пастор предположил, глядя на Федора Игнатьевича, что очевидно тот  выискивает  в своей памяти новые случаи,  когда, по его разумению,  Господь Бог  обошелся с ним несправедливо. И  не ошибся.

— А один раз через Его наказание и жизни мог лишиться… -  прервал тишину  Федор Игнатьевич.                                                                                                                              

— Зашел, значит,  в кладовку, а кладовщик  у нас ленивый такой был  и не просыхал: начинал с утра и до конца смены… Потом задвинули  его куда-то или помер, кто его знает. Гляжу -  у него ящики с гвоздями, аж до потолка, но не ровно сложены. Верхний вот-вот упадет.  Стал подгадывать, кому это посчастливится, на голову ведь, ой, как грохнет.  Но вот, поди ты, на обратном пути, забыл  об этом ящике, а  он как…  хорошо не по голове -  в плечо мне угодил, все косточки раздробил. Сознание сразу потерял, сколько лежал  — не помню, когда в чувство привели — не знаю. Нашатырь там, врача вызывали, народу много собралось.                                                                                                                                                      

Полтора месяца  в больничке, и  с тех пор плечо у меня ноет, особенно когда к дождю, прямо мочи нет. Ну, скажи, зачем не этому остолопу по голове, который за это отвечать  должен, а  меня покалечило?                                                                                                                                            

Так вот всю жизнь. Столько всего наворотилось, что и не перечислишь.                                                                         

И чтобы показать свое  огорчение  обстоятельствами рассказанного, он нарочито горько вздохнул, обмяк на стуле, весь истощенный и обессиленный. И,  стараясь не смотреть на пастора, как бы забыв окружающее,  уставился в одну точку.

Слова его произвели некоторое впечатление. Пастор, не зная как подступиться, молчал;  он рассматривал Федора Игнатьевича, о чем-то думал. В опустевшей церкви воцарилась тишина.                                                                                                                                                                                                  

За окном  послышались мужские голоса. Там, как не трудно было догадаться,  подсчитывали деньги и при этом матерились,  денег не хватало, а магазин должен был  вот-вот закрыться.                                                                                                                                 

— А когда,  последний раз, попал на зону, четвертый, стало быть, – вновь заговорил Федор Игнатьевич, — и пострадал ни за что  и отсидел ни за что.                                                                                                                                       

У нас в деревне двое, муж с женой, утонули:  лодка перевернулась, а они дурни плавать не умели. Трое малолеток сиротами остались. Родственники детей себе забрали. А дом (большой дом  у них, двухэтажный)  заколотили и на  окна решетки повесили. Решили:  дети подрастут, сами определят, как домом-то  распорядиться. Вот я и подумал: « А решетки тут к чему?  Кто туда полезет — пустой ведь».  А моя хата без  забора стояла, все руки не доходили.  Значит, подсчитал  я  решетки, как раз получается. Вот я с утра речной песок завез, кум подсобил, купил шесть мешков цемента за пол цены у Сидорыча, тот на цементном сторожем работал. Думаю, успею за ночь решетки вдоль моего участка расставить и бетоном залить. К утру подсохнет. А когда хватятся, что решеток нет, так я тут причем.  У меня  забор уже лет сто стоит.  Вечером замесил раствор и ночью за решетками полез. Тут я часа полтора потерял, повозиться пришлось. Решетки так крепко пригвоздили, что монтировкой  с трудом отодрал, пот градом тек.  Несу, значит, последнюю, и спотыкнулся, зараза,  конец решетки мне прямо в глаз. Взвыл я от боли. Ну,  из ближайшего дома  сосед на мой рев  и выскочил…                                                                                                                                                      

Понятное дело – суд:  без жалости и понимания. Не приняли во внимание судьи никакие смягчающие обстоятельства. Глаз ведь потерял.  Впаяли срок по полной программе…                                                                                                                      

Он притих, посмотрел на пастора, — да что я тебе про все это… -  вдруг занервничал он: 

-  Вот я сидел и слушал, как ты людям умные вещи рассказываешь, поучительные, можно  сказать. Многим бы призадуматься  надо. А  мне все это…                                                                                                                                                                                           

За окном   все еще пересчитывали деньги,  Федор Игнатьевич задергался, нащупал в кармане медяки, и, что-то невнятно пробормотав, встал и, не простившись, поковылял из церкви.

Похожие статьи:

Любовная лирикаЗаговори

РассказЦерковь

Гражданская лирикаО ГРЕХАХ

РассказВсего один вопрос.

РассказЗАГОВОРЩИКИ

Рейтинг: +2 Голосов: 2 471 просмотр
Комментарии (2)
Новые публикации
Паденье, слёзы и пути начало
сегодня в 17:47 - Алексантин - 0 - 5
Святки в лесу
Святки в лесу
сегодня в 17:36 - nmtrkulova - 0 - 7
Нежить развлекается
Летаю птицею в мечтах
сегодня в 17:25 - Алексантин - 0 - 4
На ризах мечты
На ризах мечты
сегодня в 14:44 - Рина Сокол - 0 - 8
Испытание жизнью. Часть 1. Глава 7.
сегодня в 13:59 - Иван Морозов - 0 - 10
Соловьиный плен
Соловьиный плен
сегодня в 12:45 - Сергей Прилуцкий - 0 - 7
Местность спит вся до утра, А соловушка уже, Сделав трюк на вираже, Приземлился у берёзки  
Православный Алатырь
Православный Алатырь
сегодня в 12:40 - Сергей Прилуцкий - 0 - 8
У сурского речного городка, На сорок два квадратных километра, Прекрасных храмов всюду купола Раскинулись, как блестки, незаметно.  
То веселюсь я, то страдаю
сегодня в 09:52 - Алексантин - 0 - 9
Стихотворение о настроение
О личном
О личном
сегодня в 07:44 - zakko2009 - 0 - 8
Асфальт
сегодня в 06:02 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 9
Супружеский кредит
сегодня в 06:02 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 7
Самомнение
сегодня в 06:01 - Дмитрий Шнайдер - 0 - 7
Есть номер почты полевой
вчера в 17:14 - Алексантин - 0 - 7
Стихотворение о войне
В окопах пела нам гармонь
вчера в 16:40 - Алексантин - 0 - 7
Стихотворение о войне
Испытание жизнью. Часть 1. Глава 6.
вчера в 16:05 - Иван Морозов - 0 - 18
Испытание жизнью. Часть 1. Глава 5.
вчера в 15:24 - Иван Морозов - 2 - 20
Саламандра
Саламандра
вчера в 14:20 - nmtrkulova - 0 - 8
Машенька
вчера в 10:55 - Елизавета Разуваева - 0 - 16
Клубы
Рейтинг — 391235 10 участников
Рейтинг — 179300 10 участников

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования