Жила-была Ева. Рассказ

17 февраля 2018 - Лариса Тарасова
article15208.jpg

 

 

За стеклом иллюминатора веселились бесконечные, холмистые, снежно-белые поля облаков, освещенных щедрым солнцем. Сияющие, они выглядели пуховым одеялом, на котором только что попрыгали дети. Они притягивали к себе взгляд, дразнили, подставляя пышные бока под мои дурашливые мысли. В редких просветах между облаками далеко внизу млела земля под лоскутным покрывалом лесов и  полей. Вволю налюбовавшись, я «выныривала» из облаков и тонула в музыке, от которой перехватывало дыхание. Она обрушивала на меня звуки, теребила нервы и передавала дрожь в кончики пальцев, эта нестареющая морская увертюра! Вспышка неясной тревоги бархатной лапкой трогала воображение, распахивались синие пространства, и среди облаков возникал красавец фрегат, весь — в белых парусах!.. 

 

 

*****

 

 

«На теплоходе музыка играет…» Молоденькая певичка в атласных штанишках-галифе пела, пританцовывая, на большом корабельном мониторе. Галифе мне понравились, но заезженная сто лет назад песенка ностальгии не вызвала. Итак, впереди десять дней пути! Каюта оказалась неожиданно просторной и приятно вместительной. Развесив наряды и пристроив друг в друга восемь шляп, я огляделась. Так… теперь надо избавиться от этого ужасного постера: раковина тритона, похожая на огромное уродливое ухо, лежала на желтом песке у пенной волны. Любоваться на это, просыпаясь и засыпая? Перевернуть его к стене лицом не получилось, постер был закреплен. Задрапировав шарфиком эту нелепую безвкусицу, я отправилась знакомиться с кораблем. Да… а почему – восемь шляп? Дней-то – десять. Обсчиталась.

 
Соседи слева – супружеская пара: он – большой и неуклюжий, словно бегемот, лет около шестидесяти, его супруга – совсем девочка. Ужас. Сначала подумала, что – внучка, но… кольца у обоих, и за ручки держатся не как дед с внучкой, и каюта одна. Сосед справа – усато-бородатый иностранец с эспаньолкой, не поймешь, спикает ли, шпрехает ли. И — не франсе, и — не араб. Буркнул что-то вместо приветствия. Испано-итальяно? Через две каюты — гарем из четырех жен и очень строгий дяденька-муж  в черном  дорогом костюме, с черной же бородкой с проседью – строг, красив и значителен. С ними трое детей: два мальчика лет десяти, близнецы, и девочка лет пяти, куколка и куколка. Сколько же у них кают? Главная жена – чуть старше меня. Мы вручили друг другу верительные грамоты-улыбки и дружески покивали. Другие жены гораздо моложе. Они милы, красивы, со вкусом одеты в длинный шифон зеленого, малинового, небесного цветов и восхитительно укутаны в шарфы. Мне понравились их наряды, и я захотела в гарем. А – что?

Ну, поехали! То есть – поплыли, ой, пошли. Мое первое морское путешествие! Жаль, что на современных круизных лайнерах не продуман такой необходимый штрих, как паруса. Их отсутствие на корабле стало первым разочарованием, вполне, впрочем, ожидаемым. Корабли, что — с парусами, что  – без, по воде ходят. Я тоже хочу пройти по волнам   босиком, как Иисус, или в золотых туфельках, как Фрези Грант. Только, наверное, для этого похудеть надо. Вопрос – на сколько и в килограммах ли…

 

***

 

Август расшалился. Он с утра включил слепой дождик из забежавшей шалой тучки и по-хулигански брызгается им. Брызнет и спрячется за солнце! Озорные дождинки прыгают по волнам, заигрывают с ними и покалывают иголками необидной вредности. Но ветер-повеса разгулялся на просторе и к обеду расчистил небеса. Тучки медленно сползли на край неба, оно налилось ясной синевой. Жду, когда зазвенит струна. Уснула она, что ли?

 

Юная супруга толстого соседа, кстати, зовут его Петр Иванович, замечательно смотрится в зеленом бикини с накинутым поверх него полупрозрачным сарафанчиком. Представляю, как пожирают ее глазами мужчины. Бедный Петр Иванович! Прекрасна юность, красивая девушка! Улыбаюсь и покидаю оживленное общество у бассейна. У меня тайный уголок завелся неподалеку от капитанской рубки: шезлонг, тент с потрясающими маркизами, и – ни-ко-го, одно море. И чего я боялась плыть? Не качает, не мутит, не жарко.

Пахнет йодом и соленой водой, словно она не только внизу, под днищем корабля, вокруг в необозримом пространстве, а еще и — в воздухе. И ты живешь в ней, как дельфин. Лицезрела помощника капитана по «отдыхательным» вопросам. Увалень. Похож на сивуча, но – галантен и обходителен. Он неторопливо прохаживался в сопровождении  высокого молодого моремана, в руках которого была раскрытая папка. Некоторые дамы строили сивучу глазки, я заметила. Ну, и манеры.

 

Вечером пришла старшая гаремная жена, спросила скотч. Откуда у меня скотч, даже странно. Дала ей лейкопластырь. Мы познакомились и немного поболтали. Альфия из Чимкента, училась в университете ДН в Москве, и на втором курсе стала первой женой нефтяного менеджера Алиджа. У них с мужем два сына, учатся в МГУ. Мне все было интересно, но я не решилась открыто демонстрировать свое любопытство и спросила только, а зачем скотч? Она замялась и ушла. Я задумалась, воображение подыграло. Кто их знает, этих восточных мужчин? Может, в их бородках и скрывается самое иезуитское коварство. Может, он рот заклеивает какой-нибудь из своих жен, чтобы покорной была. Не, в гарем не хочу. И зачем только дала лейкопластырь!

Регулирую настроение, что-то с ним странное. И струна эта, то звенькнет, то тренькнет ржаво, то в подполье спрячется и проскрипит угрюмо.

 

 ***

 

Ну, что… смахнуть легким перышком пыль с настроения и идти дальше. Островок, необитаемый и безымянный. Почти белый, бархатный песок, пеняющие пальмы, бирюзовая вода, словно разбавленная молоком, сливающаяся на горизонте с небесами. Так бы и растворилась в этой умиротворенности!  Желающих побродить по островку оказалось много. Игра такая: найди клад, в котором сухой паек, и купайся в свободном пространстве мирового океана. Или оставайся на нем. А что, если…

 

-  А можно задержаться на острове?

-  Разумеется.

-  Ааа…

— Гамаки навесим.

-  Ааа…

-  Вода – в кулерах. Рыбы – целый океан. Одна лодка. Сухпай. Чего не жить? – неулыбчивый кареглазо-усатый сопровождающий с юркими бесенятами в лучистых глазах ожидал ответа, обратным концом шариковой ручки расчесывая усы.    

-  Ааа…

—  Утром примем на борт, даже если станете возражать.

-  Да?..

— Было, что не соглашались возвращаться. Приходилось отлавливать.

-  ?..

-  Да по-разному, — невозмутимость моремана граничила с откровенной издевкой, — в сети загоняли, выслеживали, приманивали. Вы же понимаете: УК любой страны. А турагентство – в ответе за каждую турголову. А эти легкомысленные турголовы, в песок зароются, и ищи их, свищи по всему острову! Ну, что, ОК?  

— Не знаю, — моя турголова с растаращенными глазами и мыслями от обилия пейзажей, впечатлений, горизонтов раздвоилась на «хочу» и «боюсь», —  а мыши тут водятся?

-  Местная рыба питается исключительно морепродуктами, мыши в ее меню не входят по причине отсутствия, — надсмотрщик над турголовами был загадочен и учтив, но его выдавали прыгающие чертики в глазах, —  а из земноводных на острове – одни туристы. Так… на ночь записалось… девять «робинзонов-пятниц»! Весело будет. Мой совет: занимайте скорее пальму и стойте возле нее, пока гамак не повесят.

 

«Сухарь какой-то… не понимает движение души».

-  Ой, а — змеи?..

-  Нет тут змей, — испано-итальяно-сосед с эспаньолкой, оказывается, нормально говорил по-русски с небольшим акцентом, — анаконду, правда, в прошлом году видел.

-  Ана…конду? – прошептала я и боком-боком — к катеру.

-  Шутка, — прокричал «сосед» и, смеясь, отошел к группе «робинзонов-пятниц».

«Дур-рак ненормальный!»

-  Ну, что, остаетесь?

-  Ннне знаю… точно нет змей?

 

Мореман с усмешкой покачал головой.

-  Пишу?

 

«А – что? Космос, который я поглощала с отрочества парсеками, зачитываясь фантастикой, во взаимности отказал, и любовь моя осталась безответной.  Звезда Денеб грустно светила из далёкого далёка, недосягаемая, как самая великая мечта. Белокрылые бригантины, капитаном которых я в юности мечтала стать,  от меня отказались. «Женщина и паруса – две вещи несовместные! — по шекспировски безапелляционно было преподнесено мне в свою пору, — иди, танцуй на пуантах своих лебедят и разучивай хроматические гаммы!» Опять же… кита по спинке не погладила, с парашютом не прыгнула и в робинзонах не походила!»

-  Пишите!    

 

 

«Тур-робинзоны» и «турпятницы» разбрелись по всему островку. Издали слышались восклицания, кто-то уже купался в уютной крошечной  лагуне. Я стояла у выбранной пальмы и ждала, когда навесят гамак. В проспекте турфирмы восьмым пунктом (хорошо помню!) было указано: посещение необитаемого острова. Это стало решающим при выборе тура. И вот я здесь! Жаль, никто не поверит, чтобы – я! На необитаемом острове! Ночью! Ага, гамак несут.

 

«Застолбив» гамак не нужным пока парео, я отправилась осматривать окрестности. За отлогим взгорком, заросшим низким цветущим кустарником, пряталась приличная возвышенность. Поднявшись на нее, я ахнула: во все стороны света до самых горизонтов распахнулся водный простор с молочно-лазурными волнами! Он сливался с небесами, на которых танцевали павану облака в пышных крахмальных юбках. С ума сойти! С ума можно сойти от головокружительного простора! Покрутившись вокруг собственной оси сто один раз, определив глаза на место их постоянного обитания, я вернулась к моей пальме, забралась в гамак и уснула. Буду встречать рассвет.

 

***

 

Ночь на необитаемом островке! Гора, выброшенная чудовищными силами со дна океанской бездны так давно, что вершина ее стесалась со временем и почти сровнялась с уровнем моря. А если… а если гора уйдет обратно туда… в пучину? Не, не думать об этом! Назвалась груздем и прими все, что на турголову этому груздю выпало! Да и чего бояться? Вон корабль на рейде огоньками усмехается, волны чего-то шепотком хихикают, пальмины листья дразнятся: «Погадать? Погадать?»

Выспавшись, я перекусила, чем Б-г послал (кто-то привязал к гамаку пакет с едой). Под пальмой появился большой мешок с чем-то выпирающим. Потыкав в него прутиком, я поняла, что там – не анаконда, и осторожно его раскрыла. В мешке оказались… разноцветные голыши, отполированные ветром, водой и временем. Красивые.  Хм… для чего и чьи? Я разок искупалась, побродила у воды, подразнила лениво набегавшую волну, повыпрашивала у нее большую раковину. Но по причине чудовищного жлобства и скаредности раковину она мне не продала, и монетки мои не вернула.

 

Солнце долго не хотело погружаться в море. Оно нехотя трогало лучами воду, кривило недовольно губы и лениво висело над горизонтом. Потом, внезапно решившись, ухнуло в пучину, и наступил вечер, а я взобралась на возвышенность, прихватив с собой плед. Сумерки все заметнее густели, небеса наливались фиолетом, но водная гладь отливала призрачным светом. Смотришь вверх – ночь, пройдешься взглядом по волнам – все видно. Этот контраст был странен и удивителен. Появилась луна, и высыпали звезды. Слева на волнах засеребрилась лунная дорожка. Явь, сотканная из лунного света, мерцающих звезд и светящихся волн. Луна, поднимаясь, пряталась за редкими облаками и освещала их, создавая фантастические картины.

-  Похоже на старинный замок, — сосед испано-итальяно,  неслышно  взобравшийся сюда тоже, показал на подсвеченное луной облако, задержавшееся над горизонтом.

-  Похоже, — отозвалась я.

-   Красивы замки старых лет,  как будто льют чуть зримый свет, и странен он и страшен… ©

Наступило молчание. «Сосед» — не из говорливых, как я заметила за несколько дней плавания. Однажды шезлонг любезно уступил на теневой стороне палубы.

-  Интересно, почему наш взгляд притягивают стены старинных замков? – он стоял невдалеке, сложив руки на груди, и мне приходилось поднимать голову, чтобы его расслышать, – и нас до сих пор умиляет музыка средневековья, простая, наивная, — он помолчал, — почему?

-  Трогает… бесхитростная, — «Красивый профиль, похож  на испанца, — подумала я, — выправка военная, сухощав, эспаньолка. За пятьдесят… нет, больше».

-  Я присяду. Вы не против? – я пожала плечами и повела рукой, показывая, что места много. Он не понял, или сделал вид, и устроился метрах в трех, удобно опустив ноги в углубление, —  идите сюда, здесь можно ноги поставить. А то у вас, наверное, затекли.

-  Ага, — отозвалась я и перебралась к нему, — здесь удобнее.

-  Я понял, что вы будете встречать солнце, когда увидел вас спящей в гамаке.

-  Это… вы принесли еду в пакете?

-  Ребята у костра дали, — махнул он в сторону берега, — а в мешке под гамаком – мои камни.

-  А… зачем?

-  Для коллекции, — обронил он, — собираю с детства.

-  Геологом хотели стать?

-  Нет. Нравятся.

-  Камни?

-  Камни. Отец смеялся, что скоро астероид в свою коллекцию притащу, – он покачал головой, — наша квартира одно время представляла «Последний день Помпеи» и японский сад камней, помноженные друг на друга. Мама очень была недовольна, очень. Ууу… — он покрутил головой и забросил руки за голову, — «Если у Сатурна пропадут кольца», — говорила она, — искать их придут к нам».

-  Представляю… бедная мама.

-  Но теперь у меня обширное поместье, дом. Много места для коллекции. Я и везу со всего света.

 

От костра с берега доносились смех, танцевальная музыка, мелькали тени.

 

-  Половецкие пляски, — обронил «сосед».

-  Мумба-юмба, — не согласилась я.

-  Главное, чтобы они ламбаду не устроили вокруг островка, — «сосед» пытался сотворить костерок из сухих прутиков, — о, кто-то бежит к нам.

-  Эй, кульки! – веселый молодой голос в шортах и с голым торсом, не доходя до вершины, положил сверток на склоне, — я вам хавчик принес. Уйехууу! – И он запрыгал неуклюжими скачками обратно к костру.

-  Кто «кульки»? – я вскинула глаза на «соседа», но мое недоумение повисло в воздухе. «Сосед» хмыкнул, принес «хавчик» и стал доставать из пакета еду.

-  Вино, — он подсветил мобильником, — «Каберне» сухое, Наварра. Неплохо.  Вода, сыр, галеты, балычок, ммм!  А тут что? Теплое.

 

Я с улыбкой приняла завернутое в фольгу «что-то», поднесла к носу.

-  Мясом не пахнет. Рыба?

-  Не рыба, — «сосед» раскрутил фольгу…

-  Господи… печеная картошка — на краю света! Надо же!

-  Предлагаю вино оставить на восход.

-  Согласна.

Ужин прошел в атмосфере дружелюбия и исчез с космической скоростью. Мы подкормили наш крошечный костерок бумажками от пиршества. До восхода солнца оставалось совсем немного.

 

-  Время долго тянется, — пожаловалась я.

-  Оно соприкасается с тем, что находится вне всех времен, — отозвался «сосед», — грань его размылась. Почувствуйте ток времени. В такую ночь это нетрудно.

-  Все — странно, зыбко, нереально.

-  Мы сейчас дерзко поместили в тесное пространство между ладоней Вселенную. Вон они – звезды, вот – океан, планета под ногами. Мы ее ощущаем и по-детски доверчиво, с любопытством пытаемся заглянуть туда, где кончается вечность.

 

-  Мир изменился…

-  Так бывает всегда, когда ты – зритель, и находишься в темном зале, но душой — с тем, что происходит там, — он мотнул головой в сторону, поднялся и, заложив руки за голову, раскачиваясь с носка на пятку, негромко продолжал густым голосом: — дамы и господа! Синий бархатный занавес поднят! С его золотых вензелей осыпается многовековая пыль, она мерцает в лунном свете. Смотрите, как фосфоресцируют волны… какая ночь! Весь мир на ладони, – его голос зазвучал с неожиданной, сдержанной силой.

-  Вы — актер? – нечаянно вырвалось из меня.

-  Что? А… нет, я – винодел, — он приблизился и наклонил голову, — Йован. Йован Младич.

-  Ева.

-  Эва? О, Эва! – он произнес через «э», и мое имя, слетевшее с его губ, странно вдруг мне понравилось, — доброй ночи, Эва! – широкая белозубая улыбка «соседа» преобразила его лицо.

-  Доброй ночи, Йован, — улыбнулась я.

 

Солнце где-то замешкалось. К утру посвежело,  и мы не снимали с плеч пледы. «Кто он? Венгр? Румын? Хорват?» Темнота незаметно размывалась, уползая. Море казалось огромной живой сущностью. Оно размеренно дышало, словно спящий левиафан, подавало какие-то шлепающие звуки и странно, необъяснимо манило в себя. «Идиии… идиии… к нам, — опутывали чарами волны, приглаживая берег, — мы покачаем тебя в колыбели и унесем…»

 -  А мы в ту сторону смотрим? – забеспокоилась я.

-  Кажется, да. Солнце садилось куда?

-  Ннне помню. Вроде – туда.

-  Нужен ориентир… корабль! Вон он на рейде. Ммм, в той стороне садилось. Отсюда взойдет, — уверенно проговорил он и вдруг приложил палец к губам, улыбнувшись, —  внимание, ок-ру-жают!

 

«Робинзоны-пятницы» поднимались на нашу возвышенность и весело скалились.

-  Эй, кульки! Пустите на восход!

-  А в какую сторону смотреть? – закрутила головой девушка, первой взобравшаяся к нам, — я говорю, что — туда надо.

-  Да – не туда, а – туда! – заспорили остальные, — вон — корабль, а солнце садилось за ним.

-  Non, non, le soleil est parti dans le mauvais sens!

-  Та шо ви мне…

-  Робятыыы! – зашипел рыжий парень в красных шортах с бутылками вина в каждой руке, — вон оно! — и прошептал в наступившей тишине, — солнце. Тихо! Да тихо вы!

 

Над бескрайным водным простором  застенчиво, из-под ресниц выглянуло солнце. Оно кокетливо выстрелило лучик-другой, еще, и тонкой полоской разлилась вдоль далекого горизонта румяная зорька. Томно потягиваясь и прихорашиваясь, она еще один игривый лучик метнула в небеса, привстала и грациозно заскользила по волнам балетным pasdechat. По воде побежала розовая утренняя радость. Она приласкала наш островок, и бархатный песок нежно заалел от ее прикосновения. Она тронула утренний бриз, он затрепетал от ласки и потеплел. Солнце всплывало из утренней купели, свежее, румяное, хитрое!

 

-  Gaudeamus igitur, — густой мужской голос оторвал меня от созерцания солнечного действа, и я с удивлением подняла глаза: пел мой «сосед», — Juvenesdumsumus! – он стоял, сложив руки на груди, сдвинув брови, и выводил приятным баритоном слова студенческого гимна. 


-  Postjucundamjuventutem, рostmolestamsenectutem, — дружно подхватили мужские голоса и перекрыли слабые женские. По спине забегали мурашки, в горле запершило. Молодчина, Йован! Какими еще словами мы могли бы здесь, на заброшенном островке посреди океанов и морей встретить солнце, чтобы нашим стихийным разноязыким племенем в десяток турголов высказать радость его явлению!  Конечно, языком нашей юности, который знают все. Студенческий гимн оказался той самой звенящей нотой, от звучания которой щипало глаза, и хотелось впустить в сердце весь мир! Ее слушали бесконечные волны и пальмы, склонившиеся над ними. Ее подхватил утренний бриз и приняли ладони наших лет!

 

-  Noshabebithumus, пoshabebithumus! – вот-вот малиновый шар светила оторвется от моря и щедро обольет жаром волны, этот маленький уютный островок и нас, принимающих новый день в свои сердца!

 

Потом мы пили вино, обнимались. Одна девушка плакала и говорила, что она никуда отсюда не уедет… кто-то готов был остаться с ней навеки. Мужчины хлопали друг друга по плечам и жали руки. Я стояла с мокрыми глазами и думала о том, как легко, оказывается, сохранить великую гармонию Вселенной. Мы говорим на одном языке – языке сердца. Мы живем по одному закону – закону человеческой любви.

 

***

 

«…на спящие травы падали хрустальные росы. Там журчали прозрачные воды, а горы ласкали рассвет на снежных вершинах. И — воздух! Ах, какой воздух стекал с гор в долины, напоенный ароматом лаванды и базилика!» Я отложила путевой дневник. Чайка-попрошайка нагло выпрашивает угощение. Ножки – прутики, а осанка – королевская. Фу ты, ну ты, ножки гнуты, прям – цаца. «Ты – заяц? Без билета катаешься? Иди рыбку лови, лентяйка», — выговариваю ей. Выцыганила у меня пачку вафель!

С севера показались две тучки маренго. Плеснув легкое волнение, они стали стремительно расти и нагнали ветер. По воде пробежала рябь, загуляли волны, зашлепали по борту. Я улыбнулась озорству морского бриза и вспомнила, как стояла босиком на белом песке безымянного островка и вдыхала незнакомый ветер странствий, наполняя им каждую клеточку себя. И хотелось взмыть над волнами!  

Матросы свернули маркизы и прикрепили их к каркасу, от чего тот смотрелся голо и тревожно.

-  Спускайтесь в салон, — предупредил один из них, — ветер крепчает.

-  Я люблю сильный ветер.

-  Снесет в море, — матрос кивком показал в сторону моря, словно я не знала, и продолжал заправлять в манжету свернутую маркизу, — и скорость неравная. Вы с какой скоростью плаваете?

-  Я? Ннну…

-  А наш кораблик развивает скорость до тридцати узлов.

-  Ооо… — я сделал умный вид и значительно покивала, — ооо…

-  Ну, да. Я и говорю, что отстанете, — он по-доброму усмехнулся и, уходя, кивнул, — правда, тут дельфины бывают. Спасут, доставят, но – главное, чтобы — не на другой корабль.

Волны разыгрались по-взрослому, и море постанывало.

 

Дельфины появились пополудни, ближе к вечеру. Ветер к тому времени изменил направление и проявил стойкое желание пообщаться. Он ласково обдувал лицо, ворошил волосы и заигрывал с полями моей шляпы. Повеса! Но волны еще погуливали, не хотели успокаиваться, чем-то разволнованные, и серебрились под солнцем так, что ослепляли. Поэтому туристы не сразу разглядели дельфинов, резвящихся среди волн вдали. Заметили только тогда, когда они многочисленным эскортом неожиданно вынырнули и поплыли рядом с кораблем! Среди них были два дельфиненка. Раздались возгласы, завизжали от восторга дети. Дельфины! Нижнюю палубу залило волной улыбающихся туристов. Кто-то уже просил остановить корабль, чтобы поплавать вместе с дельфинами.

 

-  Дельфин — любимец Посейдона, — произнес мужской голос, — рядом с Аполлоном из Дельф он – как символ Солнца.

— В Греции их считали "людьми моря", — Петр Иванович снимал на камеру, а его юная супруга, прижав ладони к щекам, немо и завороженно не отводила глаз от дельфинов, —  смотрите-ка, на той палубе кто-то собрался прыгать в море…

-  Капитан не разрешит. Это же не дельфинарий, открытое море.

—  А поплавать бы  – заманчиво.

-  Еще бы! Но – какова скорость! Они плывут вровень с нами, даже детеныши!

 

Дельфиний эскорт сопровождал корабль до сумерек. Успокоились взрослые, угомонились дети. Постепенно все разошлись с детскими улыбками на просветленных лицах. Люди моря…

 

-  Не захотелось искупаться с ними? – я не заметила, как подошла Альфия, — добрый вечер.

-  Ннне знаю… боязно, но жутко-прежутко охота, — рассмеялась я.

-  С ними рядом не страшно, нужно только один раз перебороть себя. И кожа у них теплая, приятно держаться.

-  Вы плавали? С дельфинами? – я с удивлением взглянула на нее: красивая, интересная, стройная женщина… сыновья – в МГУ… гаремная жена – странно все как-то.

-  Да. В дельфинарии. Мы отдыхали в студенческом лагере, — добавила она с улыбкой, — очень-очень давно. Сейчас бы Алидж не разрешил.

-  Страшно было?

-  Н-не помню, — Альфия задержала взгляд на закатном горизонте, — а сейчас… сейчас я бы бросилась прямо в гущу стаи и поплыла, не боясь нисколько. – она вздохнула, — я вышла попрощаться. Может, не увидимся до прибытия уже. У нас там хлопоты… дети, а вы все где-то прячетесь.

-  Как жаль, — искренно произнесла я, — а давайте созвонимся? По мобильной связи? Можно?

-  Я спрошу Алиджа.

Мы обменялись долгим взглядом. Потом она провела рукой по моей руке, улыбнулась грустно и быстро ушла. «Мы могли бы дружить, — подумалось мне, — словно невнятное эхо – это дорожное знакомство. И не увидимся больше никогда».

 

***

 

Августейший закат задумался и незаметно расписал морскую гладь бликами, высветив убегающую вдаль  дорожку. Он приодел ее в пурпур и золото, окутав полупрозрачным флером вечернего марева. Столько чувственной красоты в мире! Шел восьмой день пути. Послезавтра мы прибываем. Жаль. Так бы плыла… плыла…

 

-  Нарушу ваше уединение? Добрый вечер, Эва.

-  Добрый вечер, Йован.

Мы в молчании проводили раскаленное, уставшее за день светило на покой. Когда оно погружалось в море, то казалось, что вода зашипит, и все море изойдет паром.

-  Наберу три мешка моря, неба, соленого воздуха и увезу с собой! – негромко поделилась я, вздохнув.

-  У меня виноградники в Лозовике под Ягодиной. Знаете такой город в Сербии?

-  Нет. Вы – серб? Хорошо говорите по-русски.

-  Серб (он произнес через «э», сэрб). Мама — русская. А какие города, горы, реки Сербии вы знаете?

-  Ну… Белград.

—  Немного, — усмехнулся Йован.

-  В Сербии есть горы? – я недоверчиво покачала головой.

-  Вот что, — он потер двумя руками голову, — не могу допустить в такой приятной даме подобного…

-  …невежества, — кивнула я с улыбкой.

-  …незнания, — кивнул он, — поэтому приглашаю в гости. В любое время года я найду, что показать. Горы, дубравы, Дунай, мосты, наши вина – у меня неплохие винные погреба в Лозовике.

-  Спасибо, но… — я покачала головой и развела руками.

-  Не принимается! – он поднял обе руки ладонями в мою сторону, — не принимается. Нет, — и повторил с силой, задержав долгий строгий взгляд, — нет.

-  Но…

-  Если приедете летом, то будет шумно. На каникулы съезжаются, обычно, все мои внуки, — и добавил, усмехнувшись,  — горох – горохом!

-  Много?

-  Пять мальчиков. Три девочки. Девятый вот-вот появится. Мальчик.

—  Ооо.  

-  У нас любят детей. Итак, решено: Вы – моя гостья.

 

Я хотела возразить, но тут появился рыжий молодой мужчина в оранжевых шортах.

-  Ага, вот вы где! Записываю на остров, на обратный рейс. Надо сегодня подать заявку, потому что больше пятнадцати «робинзонов» на остров не берут. Уже одиннадцать записалось, щас вас двоих кульков запишем, и отдам список, – он вопросительно посмотрел на меня.

-  Обратно я — самолетом, — и виновато улыбнулась.

-  Даа? – разочарованно протянул рыжий, — ну, елы-палы! Такая здОровская компания подобралась! Да мы бы обратно, мы бы обратно-то такое сотворили, что сам остров за нами почапал, как привязанный! Оставайтесь, а?

Я с улыбкой вздохнула и развела руками.

-  А вас писать? — он повернулся к моему собеседнику.

-  К сожалению, и я – только в один конец.

-  Тоже обратно самолетом?

-  Нет, я – дальше, в Испанию, — он взглянул на меня.

-  Жаль. Честно – жаль, душевно пели. Хорошо было. Такой рассвет!

-  А почему – «кульки? – не удержалась я.

-  Ааа, — он засмеялся, — читайте Честертона! – и убежал, на прощание крикнув, — жаль! Хорошие вы ребята! Я занесу вам мои визитки! Уйехууу!

-  Мы – что, на отца Брауна и на того преступника были похожи? Там картинка была, у Честертона?

-  На вас же шляпа была с большими полями… ночью, — он улыбнулся глазами, — и плед на плечах.

 

Потом долго молчали. Вечер пришел теплый. На открытой палубе устроили танцы, и до нас долетали танцевальные мелодии, смех. Я выглядывала на море дельфинов и Бегущую по волнам. Ни-ко-го. Куда все подевались?..

Закат погас, напоследок окрасив волны шафраном. Чем так притягательна эта закатная феерия? Что в ней такого, что глаз отвести невозможно! Или это — потому, что надо прощаться? Надо прощаться… послезавтра… прощаться.

 

Йован заговорил первым.  

-  Иногда вспыхивает желание остановить время, когда оно бьется о причал…

-  …когда радость и нерадость пополам…

-  …когда полузабытый восторг и неизбежность очевидного можно потрогать, и они остаются на ладонях. Знаешь, что будет рассвет, день, придёт ночь, ощущаешь хрупкость мгновения и забываешь, что где-то начинается вечность…

-  …как полеты во сне.

-  Едва обретешь желанное сердцу отдохновение, как вмешиваются обстоятельства.

-  А на море живет эхо?

-  Эхо живет в горах, Эва. Я вас познакомлю. Только обязательно приезжайте!

—  У меня тоже было знакомое эхо, давно.

—  Горы! Там воздух пахнет лавандой и базиликом. Он стекает со склонов в долины, и его можно пить, как самое тонкое коллекционное вино с изумительным букетом. И тогда в дубовых бочках зреет напиток, от одного глотка которого вырастают крылья! – он отвел взгляд от моря, — я назову его вашим именем, Эва!

-  А в долинах росы падают в туманы?..

-  …и звенят на заре…

-  …как хрустальные колокольчики?..

-  …как беспечный детский смех…

-  …я люблю детей. Я приеду… Йован.

 

***

 

Последняя ночь перед прибытием в порт была странная. Не спалось. Сердце трепыхалось пойманным воробышком. Я оделась и вышла. Никого. Наверное, там, куда мы шли, еще отдыхал в безмятежном покое берег. Его отсвет поднимался в темное небо темно-красноватым куполом, предвосхищая грядущий день. А здесь – бездна, которая опутала чарами,  пленила дыханием своим: вдох – выдох, плеск – шлеп… по спине которой до жути хочется пробежать в балетках! Она тянет в себя, как магнитом, заглатывает мысли, чувства, оставляя одно желание, последнее, самое мучительное, уничтожающее твое эго: пасть в нее и отдаться ей навеки! Этот мерцающий водный простор за бортом! Его чувствуешь так, словно через тебя струятся века и пространства, будто Млечный путь пролегает через твое сердце и дразнит, манит за собой! И тогда распахиваются звездные миры, предрассветная тишина обволакивает, сжимает в своих объятиях и сбивает дыхание, а спираль Вселенной лежит на твоей ладони.

 

Засеребрилась вода. В зарумянившейся дали народилась ранняя зорька и поплыла зыбким облачком по волнам. Первый луч солнца пронзил колеблющуюся дымку, и сквозь нее стали проступать… проступать очертания. Затаив дыхание, я всматривалась, не смея поверить, не смея дышать. Облачко, то свиваясь в тонкий столб, то пропадая, приближалось, таяло, снова создавало неясный абрис. Мираж? Над морской водой? Так бывает? Силуэт обозначался постепенно, и в сиянии лучей раннего солнца, на волнах просыпающегося моря я увидела… ее!

 

Кто еще мог прогуливаться по волнам вместе с солнцем! Девушка в кружевном платье, не боявшаяся ступить ногами на бездну, потому что видела то, что не дано видеть другим! На ней была шляпка с лентами и воздушный розовый шарф на плечах – все в стиле раннего утра далекого двадцатого века. Она… она обернулась в мою сторону, взмахнула рукой и улыбнулась! Утренний бриз принес издалека неясный тонкий звук, стройный благозвучный аккорд, отзвук ласкового привета или сердечного движения. Силуэт девушки начал размываться в утренней акварели, ненадолго задержался на волне и незаметно растаял в мареве.

Вот и все.

И – все.

 

 

Послесловие.

 

Прошли тысячи и тысячи лет. Погасли одни звезды, засияли другие…

Млечный Путь блаженствовал в тишине и покое.  С тех пор, как с беспокойнойпланеткой Земля из мятежной Солнечной системы пришлось проститься, Млечный Путь забыл о разного рода космических передрягах. Вселенная озаботилась расселением землян. Их обустроили на Глизе 581g, где и стали жить-поживать бывшие земляне, те, кто продолжили род человеческий.  

Тишина, изредка нарушаемая змеиным шипением вечно не довольных звезд, шелестом  шмыгающих туда-сюда астероидов, не мешала Млечному Пути  насмешливо наблюдать за двумя гуляющими по его млечной дороге.  Уже знакомая глизеянка в изумительной шляпке с прозрачными крылышками и в платье со шлейфом из мерцающих звезд (надо полагать, -последний писк дамской моды), прогуливалась с внуком по звездам и рассказывала тому о планете Земля.

 

— Где-то здесь на самом краешке Млечного Пути давным-давно обитала удивительная планетка Земля, — глизеянка оглянулась, любуясь модным шлейфом своего наряда, — такую красивую планету, Ал, когда ее не стало, не смогли найти ни в одном уголке Вселенной. Ты только представь: там океан с молочно-лазурными волнами сливался с небесами, а на спящие травы падали звенящие росы! Там журчали прозрачные воды и синели небеса, а с гор в долины стекал воздух, напоенный ароматом лаванды и базилика.

-  На той планете, на которой жили бабушка Ева и дедушка Йован?

-  Пра-в-N-степени бабушка Ева и пра-в-N-степени дедушка Йован.

-  Которые — люди?

-  Их так называли. Неуклюжие, они не умели перемещаться в пространстве силой мысли. Наивные, они верили, что у них вырастают крылья от одного глотка какого-то  напитка. Они чувствовали хрупкость мгновений. Но, дерзкие, в тесном пространстве между ладоней они держали Вселенную, и, по-детски доверчивые, не знали, где кончается вечность.

-  Она нигде не кончается, — уверенно обронил мальчик, — я найду планету, похожую на ту, на которой жили мои бабушка Ева и дедушка Йован, которые – люди.

-  Ал, оставь в покое астероид! -глизеянкас улыбкой покачала головой, глядя на внука, — эттта наследственность!

-  Мне надо!

-  Зачем?

-  Надо!

-  Тогда прячь этот камень как следует! После каждой нашей прогулки по Млечному Пути мне выносят последнее глизейское предупреждение и грозят обыском.

-  У меня же – сад камней, ба!

-  Твой «сад камней» — «Последний день Помпеи» в моих апартаментах! Вернутся твои родители с Глизе 581d, все камни тащи домой.

-  Не, мама не разрешит.

-  А у меня, значит, можно?

-  Но, ба! Мы же вместе их собираем! Тебе же тоже интересно! Смотри, смотри, какой красивый! Скорее!

-  Ал, — глизеянка понизила голос, — мне недавно шепнули, мол, гуляют тут некоторые, гуляют, а после их прогулок у старичка Сатурна последнее кольцо похудело до неприличия!

 

Млечный Путь давно прислушивался к голосам. Действительно, старик Сатурн сдавал. Из семи основных колец оставалось последнее, вот-вот и оно прикажет долго жить. «Отложу-ка я «этим» парочку камней из кольца, — легко решил Путь, — ведь опять явятся… воришки». Он усмехнулся, вздохнул и заблистал всеми звездами в сторону Ее Сиятельства Великой Денеб.

 

 

 

Рейтинг: +4 Голосов: 4 319 просмотров
Комментарии (13)
Новые публикации
Страхи английских фанов
вчера в 16:59 - Kolyada - 0 - 6
Charlie Hebdo-мне не страшен!
19 июня 2018 - Kolyada - 0 - 9
Устало облако скитаться...
19 июня 2018 - Лариса Тарасова - 10 - 64
Когда ты от рожденья колченог
19 июня 2018 - А. Ладошин - 4 - 29
Три дня
18 июня 2018 - Куприяна - 4 - 37
Старик Хоттабыч-в думах о пенсии
18 июня 2018 - Kolyada - 0 - 11
Жизнь
Жизнь
17 июня 2018 - frensis - 2 - 16
Дед Судьба
17 июня 2018 - Елизавета Разуваева - 0 - 15
Не нужно мне Таити!
17 июня 2018 - Kolyada - 0 - 12
Расцвели засохшие сады...
Расцвели засохшие сады...
17 июня 2018 - gavrds57 - 2 - 26
Дельф – корабль рожденный природой.
Дельф – корабль рожденный природой.
16 июня 2018 - Михаил Зосименко - 4 - 40
При всем разнообразии машин и механизмов, созданных человеком, наиболее эффективными являются те, которые подсказаны природой.  Для привидения в движение кораблей лодок и других плав средств...
Медведь гуляет по Москве
16 июня 2018 - Kolyada - 0 - 15
Карты в студию!
Карты в студию!
16 июня 2018 - Артем Квакушкин - 8 - 150
Кризис
15 июня 2018 - Таманцев Алексей - 0 - 26
Ленин и футбол
Открытием чемпионата мира навеяло.  Очень правдивая история. 
ЧМ-2018 окончание
ЧМ-2018 окончание
15 июня 2018 - nmerkulova - 0 - 19
И у Фортуны существуют предпочтения
15 июня 2018 - Kolyada - 0 - 19
Заря
14 июня 2018 - Татьяна - 0 - 38
Клубы
Рейтинг — 391235 11 участников
Рейтинг — 179300 10 участников

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

Яндекс цитирования